Виктор Рубцов

  Побег от батьки

Не много и не мало прожил я - более полувека. Жизнь непредсказуема, то хорошо, то плохо. Конечно, больше хорошего . Горе и веселье, неудачи и счастье сопровождали меня всю жизнь. В общем, как Бог дал, так и живу. Бывало, что и смерти в глаза заглянуть приходилось. Но, поверьте, страха не было. Только злость и непонимание. 

А почему я должен умереть от руки какого-то подонка? Ну нет! Лучше позже, чем сейчас. И выживал. Ведь жизнь прекрасна, неповторима и одна. 

Хочу поблагодарить своих друзей и знакомых за поддержку в трудные минуты. Вы пробудили меня от большого сна. Спасибо, здоровья и удачи вам. 

А Вам, читатель, приятного чтения. Авось, понравится, а может и пригодится.  С большим уважением к Вам.

***

Не все просто. Вот я и появился на Божий свет. Когда я пришел в этот мир и закричал, вокруг был снег, а значит - зима. Так мне потом мама говорила, когда я подрос.

Родился я в старинном городке Новогрудок на западе Белоруссии. Потом наша семья переехала в Литву. С родителями мне повезло. Добрые, интеллигентные люди. Отец закончил в  Риге консерваторию по классу органа, а мама преподавала русский язык и литературу, руководила художественными кружками. Наша семья состояла из шести человек: отец, мама, я, мамина мама - моя бабушка, старшая сестра Наталья и мой младший брат Яунюс.

 Но я не об этом.

Когда я родился, еще повсюду чувствовался запах прошедшей войны. Развалины, обгоревшие черные трубы торчали то здесь, то там. Нищие, бездомные, инвалиды без ног и без рук. И по ночам стреляли. В прибалтийских странах еще была партизанщина, и с чекистами завязывались бои на несколько суток.

 А время то было сталинское. Этот монстр чудовищно запугал народ. Вокруг люди говорили шепотом. Не дай Бог, кто-то услышит и донесет в КГБ. Раньше оно называлось НКВД. Тогда, ясно, крышка. Чекисты не шутят. Вчера говорил еще с соседом, а утром его и след простыл. Дом заколочен досками, жителей нет, и не ясна их судьба. Может быть - смерть, тюрьма или высылка ждала их.

А в колхозах люди работали задарма. То есть, за трудодни. Может быть, к концу года что-то и поднесут, чтобы с голоду не помереть. И паспорта отбирали у колхозников, чтобы не разбежались. Страшное время было. В городе было чуть легче, но ненамного. Еще долгое время тяжелым камнем давили на людские плечи сталинские порядки.

Не зря народ говорил: НКВД расшифровывается - “не знаешь, когда вернешься домой”. И нас, под руководством великого вождя Иосифа Виссарионовича Сталина и к нему примкнувших Лаврентия Павловича Берия и других, человеческою кровью замазанных по горло, запугивали и держали в клещах. Все они шизофреники и садисты.

 Но жизнь продолжается, ни на секунду не останавливаясь. Выжил и я. Наверное, повезло, везучий. Детство было счастливое, болел мало. Начал соображать, что хорошо, а что плохо; что не велено, что можно, а что нельзя. А что нельзя, то очень любопытно. Интересно было слушать взрослые разговоры: что, и как, и где случилось. Кто пропал, а кто умер или родился.

И вот я сейчас хорошо помню, как в одно утро пропало солнце. Было и погасло. Сияло и пропало. Представьте себе, какая паника, слезы, вопли и разговоры. И надо же, такой замечательный день- по радио объявили, что сегодня утром скончался великий из великих, Иосиф Виссарионович Сталин. Да.

У людей слезы потекли, но не от скорби, скорее от радости, что великий тиран скончался. Может быть, и небо станет светлее. Уж так надоели эти репрессии, гонения, запугивания, страх. С кончиной этого ирода люди надеялись на перемены к лучшему. Но это еще нескоро. Даже после смерти Сталина, Берии Лаврентия Павловича и многих других негодяев ждать пришлось очень долго.

Да, при Никите Сергеевиче Хрущеве, потом Брежневе, стало чуть легче, по отношению к душе. Анекдот можно было рассказать, и даже про Хрущева.

Я подрос и начал ходить в школу. Нас, первоклассников, приняла очень хорошая учительница. Вторая наша мать. И все четыре года она, как курица с цыплятами, возилась с нами. Она старалась научить нас грамоте, знаниям, самостоятельности, чтобы вышли в люди. Русская душа. Хотя, надо признать, мы не всегда были послушными. Ведь мы, подростки послевоенных лет, были трудные. Но я буду эту прекрасную женщину вспоминать всегда. Это была моя первая и почти последняя учительница.

 Время не стоит, оно все двигается и двигается вперед. Жизнь научила обходить советские законы, чтобы жить легче и в тюрьму не попасть. Но как веревочка ни вейся, а концу-то быть.

В 1963 году умер мой отец, я начал работать и учился в вечерней школе. Помогал маме, семье. Сестра уже была замужем и жила отдельно. Я познакомился с новыми людьми.

Со временем, с новыми знакомствами появились и новые идеи. Не по материальной линии, по политической - особенно это чувствовалось в Литве, где я и жил. Там уже давно ходило мнение, что, победив немца, Советы оккупировали Прибалтику и создали огромный социалистический лагерь, как бы в противовес Западу и всему капиталистическому миру. И существовал он почти семьдесят лет. Что, вы не знали, или  забыли? Но я в то время был молодой, полный сил и надежд, и хотел вступить в настоящую борьбу. Такая уж человеческая натура.

Вот мы с приятелем и порешили: хоть немного выступить, а уж потом взяться посерьёзнее. Близилось 16 февраля - день независимости Литвы. Мы приготовили большой трехцветный литовский национальный флаг, заготовили листовки и стали ждать своего часа. Выбрали городскую башню, почти посередине города. Дело в том, что башня стояла на площади, которая  с вечера до утра освещалась прожектором. И когда мы вывесили флаг на башне, то снизу его не было видно. Прожектор ослеплял глаза. Зато флаг свободно развевался до утра. Листовки с разными антисоветскими призывами мы разбросали в подъездах в ящики для писем.

 Наступило утро. На площади начали собираться люди. Национальный флаг на башне оказался неожиданностью. Люди в душе приветствовали это. И недоумевали:  что будет? Как власть, КГБ на это среагирует? Поналетела милиция, КГБшники в штатском бегали по крышам, но к флагу подступиться не могли. Там была надпись “Осторожно, заминировано!”. И как ни странно, эта суета длилась полдня, а люди толпами шли глядеть. Мы видели , как люди  в штатском и в форме суетились вокруг. Не одному из них этот ненавистный флаг уменьшил звездочек на погонах. Хороший день был. Настроение приподнятое, и думалось о новом.

 И все было бы хорошо, если бы не мой приятель. Через месяц он похвастался одному своему знакомому. Всем же интересно, а никто не знает - кто, как и где. А тот рассказал своему приятелю, и через три месяца меня «друзья» навестили... Мать мне говорит: “Там к тебе какие-то летчики пришли. Спрашивают тебя”. Да, мама не знала, что у КГБ летная форма, только знаки отличия другие. Как ни странно, вежливые такие, проводили меня в свое огромное здание и начали беседовать. Мол, так и так, как и с кем, когда и где вывесил буржуазный литовский флаг? Но, повторяю, вежливо, не грубя. Даже, сказал бы, с иронией и насмешкой.

Я, конечно, и знать ничего не знаю, и не хочу знать.

А они все заново, все свое... Как говорят - поп своё, черт своё.

Я им говорю:

- Может, поговорим о чем-нибудь повеселее? О девушках, о музыке? - А они:

- Сперва о флаге.

Так у нас разговор и не получался. Но они терпеливы. Говорят: мы время имеем,  будем беседовать. Мы все равно своего добьемся.

Я-то не знал, что им уже все известно. А когда я понял, что они давно уже все знают и только тянут время, играя как кот с мышкой, решил сказать что думаю, и отстоять наше дело как полагается.

Через девять или десять месяцев состоялся суд. Верховный суд Советской Социалистической Литовский Республики. Этот день я не забуду никогда. Верховный суд, судья, двое заседателей, прокурор, государственный обвинитель (который не одного послал на Голгофу) и пара свидетелей из КГБ.

- Встать, суд идет!

После обычных формальностей и нескольких юридических вопросов началась речь прокурора:

- Уважаемые судьи! Вы понимаете, что могло произойти? Этот как бочка пороха в огонь! Могло повлечь за собой серьезные непредсказуемые последствия! И это сегодня, в наши замечательные дни... - И так далее. - За это я требую строжайшего наказания. Признать особо опасным государственным преступником, семь лет лишения свободы, пять лет ссылки и насильственно вырезать с правой руки надпись “раб коммунистов”. У меня все.

Да, я предполагал, что похожее может произойти, но такого скверного оборота дела не ожидал. И собрался изо всех своих сил защищаться. Хотя, перед кем? Ведь суд и все вокруг чужие. Милости у идейного врага просить я не буду. Я же прав. Ну, думаю, не поможет - так хоть правду врежу во вражеские глаза. Пусть послушают.

- Граждане судьи. Ведь не так все, как вы представляете. Не так, как думает уважаемый прокурор. Я с четырнадцати лет связан с простыми рабочими. Поэтому я понимаю и вижу, что к чему. Я вижу, как с малыми детьми людей выселяют на улицу, как преследуют людей за религию, и прочее... Не говоря уж о прошлом, о том, как преступно уничтожался народ.

А потом сказал, что я не согласен с уважаемым прокурором, что эта маленькая надпись на моей руке мне не мешает. И пока я буду жив, эта надпись все равно будет в моем сердце, и никто не сможет ее стереть. Тут я попробовал схитрить - и удалось:

- Граждане судьи, вы говорили, что я ошибаюсь. Так кто же в жизни не ошибается? Если я пойму, что я действительно ошибся, то никакой прокурор мне не нужен. Я и сам могу эту нежелательную надпись уничтожить.

Дали мне пять лет строгого режима. Не признали особо опасным и не дали ссылки. Я выиграл. И считаю это большой своей победой.

 Пять лет в Мордовских лагерях и во Владимирской тюрьме зря не прошли. Это самая высшая школа в моей жизни. Я познакомился с замечательными людьми, с разными политическими направлениями, я рос и закалялся. Научился терпению, выживать в суровых условиях - ведь там был и холод, и голод, собачий лай и крики конвоя,  Пришлось все пережить и вытерпеть, хотя унижения и физическая боль не дают покоя и сейчас – от всего пережитого я нередко вскакиваю как от кошмарного сна.  Как говорится, я прошел сквозь огонь, воду и медные трубы. Кровавый след остался в моей душе от этих походов. Но эта закалка мне помогала в будущем - в моей жизни с тех пор всякое было. Но пока жив и еще здоров. Думаю, это главное.

Терроризм, война, криминал, стихийные бедствия - какие только кошмары не окружают плотной паутиной человека. Кто-то, не выдержав, прыгает из окна, кто-то до утра мается в постели... Жизнь нерядовых людей окружена тайнами и легендами, зачастую и смерть становится загадкой.

Перед тем, как рассказывать о дальнейшем, хочу пояснить еще кое-какие детали, которые и определили дальнейшую мою судьбу, поход через Европу.

Пришлось мне жить в Таджикистане, среди тех, кто разрушил мой дом, бросил меня и других моих соотечественников на произвол судьбы. После развала Советского Союза жил я в Таджикистане как при фашистской оккупации. По ночам иногда надо было с автоматом спать, чтобы как-то защитить себя. Молодых и старых русских терзали и жестоко избивали, девушек насиловали, имущество грабили. Под пулями и осколками гранат Ф-1 гибли люди. Погиб и мой сын. Ему было 24 года. Все кто мог - бежали оттуда, бросив все нажитое. Многие здесь родились и жили, и некуда им было уезжать. Здесь лежал прах их предков, и они не хотели уезжать - да и некуда было.

  ***

Прожив достаточно в Таджикистане, в поселке Московское, много пережил, увидел и понял, что нельзя там оставаться и погибнуть. Были у меня  друзья и знакомые из таджиков и других мусульман – добрые, хорошие люди. И они сами меня жалели и говорили: езжай домой, здесь мы у себя дома -как-нибудь решим, справимся. Мы-то свои, а тебе здесь трудно будет.  Как говорят, в каждом доме есть свой хозяин, а я чужой, со своим уставом здесь не нужен и нежелателен.

Что, неправда? Нужны мы были в Афганистане? Сколько осталось там наших парней навеки? О многих мы даже не знаем, где косточки лежат. Сколько слез и горя, сколько раненых душ.

Я Аллаху, как и многие, не поклоняюсь, “трава” – гашиш и опиум – мне не нужны. Сына навеки потерял. Ранена душа, и уже навеки, до конца. Я бы врагу этого состояния души не пожелал.

Какую веру ни исповедуй, если ты человек, то и останешься им. Мы говорим “мусульмане”… А немцы, то есть фашисты? А христиане жгли еретиков. О безбожниках и не говорим, – они покраснели от человеческой крови. Не надо винить религию, но от сумасшедших и маньяков надо избавляться. Вот здесь и есть причина, отсюда все невзгоды, кровь и смерть.

Да, это правда, они у себя- со своей верой, традициями и привычками. Разберутся, хотя я в душе думаю, что еще не очень-то скоро. Немало крови понадобится для их счастья и настоящей человеческой свободы.

Я уезжал с болью в душе – привык, обжился, много хорошего в воспоминаниях. Красивые горы, реки, долины оставили свою печать.

Но мне надо домой. Давненько уж не был на родине. Новости только  по радио да телевидению… Прощайте, если что не так, будем живы – авось, встретимся.

  ***

Почти неделю я добирался до Минска.

Красивый, чистый такой, нарядный… А может так мне только кажется? Давно ведь не был здесь.

Как ни говори, приятно белорусскую речь услышать. Я ведь толком ее и не знаю. В основном, все на русском, литовском, польском. Душанбе, Московское – таджикский, русский и т. д.

Я ведь на родине гость. Изредка наведывался, по возможности.

Порадовался я вечернему Минску и пошел в гостиницу “Наташа” отдыхать. Но разве отдохнешь? Столько впечатлений, столько всего в голове перемешалось. Завтра маму, старушку, увижу. Года три не виделись. Нет, не засну, наверное. 

Спустился вниз, в ресторан, заказал коньячку “Белый аист” 200 грамм и яблочного соку. Выпил, покурил и ушел в свой номер. Кое-как удалось заснуть. Все-таки измучился и устал.

Никто не тревожил, выспался до девяти утра, умылся, побрился, позавтракал и автобусом поехал в Новогрудок. Мы ехали очень долго. Наконец приехали.

Мне здесь все знакомо, почти каждая улица. Вот и площадь Адама Мицкевича. Купил цветы и через пятнадцать минут   был у дома. Разнервничался, аж дрожь по телу прошла. Собрался изо всех сил и постучал в дверь.

Вскоре послышались шаги. У меня сердце забилось. И слышу:

– Кто там?

– Я, мама, я, открой. Твой сын вернулся.

И здесь –то, что невозможно передать словами. Дверь открылась, и вижу хрупкую, седую, маленькую свою маму. Сильно постарела. Сынок родной вернулся. Обнялись мы, слезы потекли у мамаши, да и у меня коленки начали гнуться.

– Не плачь, мама, не плачь. Ведь вернулся. Жив, здоров. Не плачь.

А она:

– Я уж думала, тебя не увижу. Бога молила и плакала.

– Мам, не плачь, зачем. Ведь слезы не помогут. Я вернулся, жив, и сейчас мы не расстанемся. Все будет хорошо. Даже прекрасно.

Зашли в комнату, и тут же вопрос, которого я боялся:

– А где Аудрюс?

Не мог я ей сказать. Не было слов. Я соврал:

– Задержался он чуточку. Позднее приедет.

Вручил цветы, еще раз поцеловались. Спрашиваю:

– Ну что, мама, чем гостя угощать будешь? Проголодался я, пока до тебя доехал.

А она:

– Садись, сынок, сейчас накормлю, напою. Отдыхай.

У нее был уже обед готов. Чуть разогрела, и на стол. Бутылочку хорошего вина поставила, “Мускат”. И говорит:

– Я купила для вашего приезда. Ждала, думала, не дождусь. Старость, да и здоровья уже нету.

Так мы сидели долго. Она все про внука спрашивала. А я все врал, ведь правду не скажешь. Иногда и правда ни к чему.

Легли спать. Утром, вроде, уже все нормально. За завтраком я спрашиваю маму, что нового у них? Как знакомые, соседи?

– Ой, сынок, я уже старая и больная. Я много не хожу. Вот помнишь Петьку? Так он сейчас в Минске живет. Денег у него – не сосчитать. Говорят, дом купил большой, с баней, гаражами, и охрану какую-то свою имеет. Жена молодая. Хорошо живет. Только ты, сынок, не связывайся с ним. Сейчас он не такой, как был. В мафию подался. Бандит, и все тут.

А вот Ромка в тюрьме. Пять лет получил. 

– А за что его в тюрьму-то? – спрашиваю.

– А как же, он хотел, чтобы Беларусь другая была, настоящая. Независимая, со своей геральдикой. Чтобы демократия была. Листовки, лозунги какие-то писал про Александра Лукашенко, про диктатора. Ну,  тот его и посадил. Вчера приезжала ко мне Варвара, мать его. Говорит, она еще рада, что не убили Ромку.

Ведь тут у нас недавно пропал Зенек. Ушел на работу и не вернулся. Ты, может, его помнишь. Около памятника жил. Дом свой, жена, двое ребятишек, непьющий, хороший слесарь, хороший человек. Так он тоже за Беларусь – за независимость, за демократию… Ездил несколько раз в Минск на демонстрации, да и у нас здесь с молодежью выступал. А потом с работы шел, и хулиганы напали. Избили до полусмерти. Хулиганов до сих пор не нашли, а я-то знаю, что его за эти выступления, собрания, демократию били. И конечно, никто и никогда этих, так называемых хулиганов не найдет. А Зенек через три месяца выздоровел, и опять за свое. Потом  пропал, и неизвестно, где он.

– Мама, мне известно где, но давай не будем.

 Я пожил дома месяца три,  маме стало плохо, и вскоре она скончалась, родимая.

Да, над Белоруссией собрались черные тучи. Работа за гроши, почти как при Сталине трудодни. Хорошо, если работаешь на мясном комбинате или на ликероводочном – тогда хоть продать или покушать есть чего. А если на цементном или шинном заводе, то как тогда? Ведь не оближешь и не откусишь.

В советские времена много людей носили военную одежду. Сейчас в Белоруссии в форме, в этих маскхалатах, ходят очень многие. Как будто военное положение в стране. Я понимаю, иначе никакая тирания не сможет выжить.

И действительно, как мама и говорила, я увидел сам, что грязи очень много. Про пожилых пенсионеров я не хочу даже говорить – это бесполезно. Апатия ко всему, или деградация. Уже немного осталось тех, кто под красными флагами ожидают вчерашнего дня. А еще через пять лет их и вообще не станет. Будет вечный покой фронтовикам и сталинистам. В этом я уверен, даже поспорить могу.

 Вот я вернулся из солнечного Таджикистана домой. Умерла мама, пропал брат. А что остается мне делать? Существовать и глядеть, как бандиты зверствуют и коррупция процветает? Как президент, чувствуя скорый конец, сходит с ума? Что мне, под старость, в тюрьму, умереть там? Нет. Я еще, может, на что-то и пригожусь.

 Нашел я в Новогрудке Славку. Когда-то мы дружили, хороший малый был. Смекалку имел, где что придумать, решить, как поступить – он первый. Страха у него не было. Окончил Политехнический институт и работал на подшипниковом заводе начальником цеха. Выше не поднимался из-за того, что никогда не был комсомольцем,  в партию не вступал и в общественной жизни не принимал участия. И опять с режимом не в ладах. Забыл, в каком году выгнали его с завода, но уже при республике. И вот Слава начал свой бизнес. Надо сказать, что он был остался честным человеком, трудягой. Он создал бригаду по ремонту квартир .. Денег ему хватало, его семье тоже. Я ему и говорю:

– Слава, а как там с движением? Я тоже хоть как-то помочь мог бы, присоединился.

А он мне говорит:

– Виктор, извини, я не знаю, к кому бы ты мог присоединиться. Тех, кто были и что-то умели, уже нет. Кто на Запад перебрался, кто уехал или на дно залег. Один-другой еще в тюрьме. Есть молодежь, но там не разберешься. Понимания нет. Каждый хочет быть вождем. Настоящей программы нет, они сами не знают, что и как, куда брать курс, как плыть кораблю – против ветра или по течению. Вот и крутятся в водовороте. Только друг другу глотки рвут, и все на месте. А Александр, хоть дурак-дураком, а свое делает. Ментам и ОМОНу зарплаты поднял и заявляет, что белорусский народ жить будет плохо, но недолго. Вот и думай.

Да, мы со Славой объехали много, почти всю Беларусь: Витебск, Гродно, Минск и другие города. Но действительно, ничего в душе теплого, приятного не было. А еще у меня что-то со здоровьем неважно стало, и решил я не соваться туда, куда меня не просят.

 Вот и надумал, в жизни хоть раз, навестить Запад, до сих пор мною невиданный. Но как? Не так это и просто.  Люди уезжают с деньгами, с семьями, к родственникам, знакомым. А меня что? Ни родственников, ни приглашений, без денег и без языка. Хотя во Владимире я и учил испанский, но прошло столько лет... И соответствующих документов тоже, вроде, нет. Мрачно как-то все это.

Но я решился. Не зря за плечами такой жизненный опыт. Если хочу - значит, сделаем. Люблю риск. Пощекотит нервы - и чувствуешь, что жив.

Зашел я к давнему своему приятелю. Давно мы с ним не виделись. И говорю:

- Знаешь, Василь, задумал я Запад проведать. Скучно стало здесь, да и небезопасно. Родных  как бы и не осталось, люди стали какими-то чужими - всего боятся... Деньги, деньги, из-за них готовы черт знает на что. И родную мать продадут. Не нравится мне здесь. Чувствую, что никому не нужен. Есть молодые, пусть они и думают - что и как быть.

Василь выслушал меня и говорит:

- Правильно. Ты уж теперь здесь никому не нужен. У них свой круг. А то, гляди, нервишки сдадут, и заново неволя. Езжай, я думаю - не пропадешь. А там друзей, может быть, встретишь. Помогут, не расстраивайся.

Посидели, поговорили, бутылочку выпили и легли спать. А на следующий день, к ночи, я решил уходить. Надо еще раз хорошо все обдумать, и в путь.

Встал я в одиннадцатом часу, перекусил кашкой овсяной и начал готовиться к ночному походу через государственную белорусско-польскую границу.

Надо сказать, что границу, в общем-то, охраняют строго. Как в советские времена.

После обеда, часа в три, я с попутным грузовиком поехал в сторону границы.

Жестокая ежедневная борьба с самим собой и окружающей средой дала о себе знать, и наложила отпечаток на дальнейшую мою судьбу. Ибо без этого я бы просто не выжил в экстремальных условиях. Умер бы на рассвете, не успев дождаться сумерек. Откуда силушка-то берется? Ведь никто не мерил и не знает, насколько хватит человеку внутреннего горючего, чтобы выдержать всю тяжесть жизни, переболеть и все-таки победить. Да, именно, победить. Добиться хоть маленькой, но своей собственной победы. Вера в победу и непокорность предписанному и привела меня к берегам Великобритании.

 Как вспомнишь прошлое, аж мурашки по телу бегают. Ведь за плечами долгие мучительные годы каторги. От тюрем, лагерей и прочего  настолько устал, что чем  еще раз все это повторить - лучше умереть.

А что впереди? Для прогулки погода была неудачная, а для нелегального перехода - в самый раз. В такую мерзкую погоду  хороший хозяин и собаку из дома не выгонит, что говорить про служивых? Молодые солдатики в такую погоду теряют бдительность.  Им нету никакой охоты, промокши до ниточки, в грязи шарить в темном пустом лесу.

От ближайшего поселка до леса - рукой подать. А там еще через полкилометра по лесу начинается просека и государственная граница со всеми своими хитроумными прибамбасами.

Если бы не ветер и дождь, то можно было бы подумать, что все живое погрузилось в спокойный, тихий, глубокий сон. Что приграничная Беларусь после трудового дня окунулась в сладкий и приятный отдых, позабыв все житейские невзгоды, в том числе - и границу. Думалось, что сейчас ее пересечь - ерунда, раз плюнуть. Но это спокойствие было обманчиво. На белорусско-польской границе суета не утихает никогда. Целый год, круглосуточно, в любую погоду верные сыны президента Александра Лукашенки бдительно охраняют государственную границу.  Каждые два часа патруль проходит по периметру вдоль вспаханной и колючей проволокой опутанной полосы, чтобы, не дай Бог, никто не смел  нарушить границу. Даже косой (заяц), нечаянно задевший колючую проволоку, поднимал всех на заставе по тревоге, и лес тогда не утихал по крайней мере часа три. А иногда - ловили зайца, того самого нарушителя.

Впереди уже были видны контуры проволочного забора. Встал я вплотную к стволу большой ели и еще раз, прислушиваясь, огляделся вокруг. Вроде, все спокойно. Нажал кнопочку ручных часов, и они синеватым светом высветили на циферблате 1 час 45 минут. Значит, через 15-20 минут пограничный патруль вернется и последует в направлении контрольно-пропускного пункта. Тогда будет достаточно времени, чтобы осторожно, без лишнего шума, пересечь полосу. И действительно, через некоторое время послышались шаги. Шли вдвоем, и с ними овчарка. Они довольно быстрым шагом, молча прошли мимо, по направлению к КПП.

Они не оглядывались и ничего подозрительного не заметили. Все по-прежнему - ветер и дождь, характерный лесной шум. Темнота и никого вокруг, кроме притаившегося, мокрого, от озноба дрожащего, одинокого серого силуэта. Пора. Надо перейти границу и до рассвета удалиться вглубь Польши.

Медленно, метр за метром, я стал приближаться к границе. В мокром ночном лесу трудно было что-то углядеть. Фонариком пользоваться я не рискнул. Но выбора не было - все поставлено на карту. Только вперед, к цели, к которой рвался всю жизнь. С маленьким рюкзачком за плечами я подходил все ближе и ближе к границе.

Уже приготовил ножницы, чтобы перерезать в заборе двойную проволоку, как вдруг - непредвиденное! Тонкий проводок сигнальной ракеты, называемой хлопушкой, запутался в ногах. Я знал устройство хлопушки, но было поздно. Грохнул выстрел, и розово-красная ракета взмыла вверх. В темном небе засветилось и заискрилось.

Делать было нечего. Время пошло на минуты. Где-то там, на заставе, наверняка подняли всех по боевой тревоге, и вот-вот начнется погоня.

Я ринулся вперед, не обращая внимания ни на что, даже на возможность задеть другую хлопушку. Побежал прямо к забору, еще несколько метров - и я у цели. Цепляя кусты и ветви, я сделал еще несколько прыжков, как вдруг закачалась под ногами земля.

Я почти по колено провалился в воду. Все глубже и глубже я погружался в вонючий омут. Дальше –хуже, я погрузился в болото по пояс. Я чувствовал, как болото засасывает меня. Под ногами почвы не было.

Где-то вдалеке послышался собачий лай. Медлить нельзя.

Я изо всех сил цеплялся за тоненькие ветви какого-то куста, которые, как назло, обламывались. Да, глупо погибать в болоте, а еще сквернее быть пойманным солдатами, которые уж точно не пожалеют ни пинков, ни прикладов, ни собачьих зубов.

Уже когда почти не было надежды выкарабкаться из этой вонючей западни, в последний момент все-таки удалось ухватиться за какой-то корень.  Изо всех сил я подтянулся к кусту. Вот еще ветка, и еще. Тело, хоть медленно, но поднималось вверх. Ботинки и рюкзачок, конечно, остались в болоте навсегда.

Собачий лай и голоса слышались уже совсем недалеко. Собрав все силы, я кинулся к забору. Кое-как, царапаясь об двойную колючую проволоку, весь в грязи и крови, я пересек границу. Успел пробежать метров двести по польской земле, когда в том месте, где я пересекал границу, засветились фонарики.

Теперь надо было не попасть на глаза польским пограничникам и как можно скорее удалиться вглубь, подальше, как говорится, от греха. Бежал не оглядываясь, спотыкаясь,  изредка падая. Дыхание перехватывало, казалось - вот-вот остановится сердце, лопнут легкие и что вообще сейчас упаду и не смогу встать. Но, напрягши всю свою силу, злость и волю, километров восемь я все-таки пробежал.

Чуть отдышавшись, пошел дальше, туда, где вдали виднелись огоньки. Надо же было как-то привести себя в порядок и обувь хоть какую достать. К счастью, попались хорошие люди, которые дали, во что переодеться, и накормили. Даже посоветовали, как и где лучше идти дальше.

Не суждено было мне утонуть Без особых приключений, где пешком, а где на попутных грузовиках, через всю Европу, добрался я до самого Ла-Манша.

  ***

В свое время я много читал об Англии, знакомился с ее историей. Мне давно нравилась эта страна, ее законы, люди. Вот и решил, что мне надо туда.

Там уже давно жил мой давний друг и сокамерник. После советских тюрем и лагерей он нашел в себе силы и волю окончить университет, писать книги, стал советником по политическим вопросам. Ведь кому, если не ему, лучше всего видна сегодняшняя политическая ситуация в Европе? В этом европейском союзе - очень уж знакомый запах недавнего прошлого. Это модель соцлагеря. А от него-то  я и бегу на остров, Великую Британию, где история и законы исчисляются со времен римлян. Но как попасть туда?

Я долго ходил по берегу, все думая и прикидывая. Ведь в ясный день видно британский берег. Люди вплавь переплывали Ла-Манш. Мне хоть маленькую какую лодочку...

Ходил, смотрел, но подходящего ничего не было. На этом побережье я маялся два дня. И к концу второго дня встретил старого рыбака. Он нес несколько крупных рыб. Я на испанском языке заговорил с ним. Он мне ответил. С трудом, в основном с помощью жестов, заговорили.

Я ему сказал, что ищу маленькую лодку, можно и резиновую, что если задешево, то могу и купить  у меня  есть немного долларов. Он вспомнил, что у него есть старая резиновая лодка, и решил, что лучше продать, чем выбрасывать. Он, наверное, был  француз, но я точно не знаю. Повел он меня в свой двор и из какого-то сарая вытащил старую резиновую лодку, двухместную. Я попросил, чтобы он помог мне ее накачать воздухом. А может она дырявая? Как не проверить? Но нет, накачали, не дырявая. Только очень уж потрескавшаяся от старости и солнца. Да делать нечего, выбирать не приходилось. И так чудом повезло.

Хоть заплатил я ему пятьдесят долларов за эту старую развалину, но был доволен. Ведь вперед двигаюсь.

Лодку я оттащил к берегу, к кустам. Там я спать собирался. А утром - в дорогу. В море! К берегам свободы.

Днем Ла-Манш полон яхт, парусников, водных мотоциклов, видны рыбацкие кораблики и большие корабли.

Я еще вечером нашел брезент и подходящую палку для паруса. Вот, думаю, сейчас я без особого труда, быстро доберусь до цели.

Утром как с французской, так и с английской стороны много всяких кораблей. Расчет был простой. Думалось, что во всей этой суете никто не обратит внимания на причудливого рыбака в резиновой лодке. Я прикидывал, что Ла-Манш осилю часов за шесть-восемь, и к берегам Англии пришвартуюсь еще до заката солнца. Потому что родилась идейка к скамейке прикрепить небольшой парус - ведь тогда скорость значительно повысится.

В ту ночь трудно было заснуть. Одна мысль гнала другую. Всячески старался себя успокоить, ведь самое трудное и страшное позади. Зачем волноваться в хорошую погоду? Английский берег виден невооруженным  глазом..

С такими мыслями, изрядно помучившись, кое-как уснул. Хорошо, что у меня был брезент. Он меня  спас от ветра и мелкого дождя. На берегу спать ночью не совсем приятно, да и последние дни изрядно измучили, а надо было отдохнуть перед дорогой.

Утром, проснувшись часов в восемь, маленько перекусив, я принялся за работу. Надо было соорудить нехитрую стойку и прикрепить парус, накачать лодку воздухом - и в путь. Все это заняло пару часов.  Вода была спокойной, угрозы не представляла.

Поначалу все шло хорошо. Дул маленький бриз. Лодочка, покачиваясь, все больше и больше удалялась от берега.

Нельзя было прямо пересекать пролив - так можно было привлечь ненужное мне внимание. Встречались яхты, один, другой катер, кто-то с плывущей яхты что-то кричал и показывал. Но я не очень-то понял и, в ответ кричал “О’кей!”.

Море, или как он там... Пролив - не озеро и не река. Я не был мореплавателем и всех этих навигационных хитростей не знал.

Ветер менялся. Лодку начинало крутить. Иногда лодка вставала боком к волне, и тогда вода заливалась вовнутрь лодки. Этого я не учел. Надо было вычерпывать воду из лодки и одновременно держать парус. Или же - его снимать. Непредвиденные трудности занимали время.

Плыл на одних веслах. Вскоре на руках появились мозоли. Потом они лопнули, и соленая вода причиняла огромную боль. Но не до этого.

Поначалу было видно английский берег - белые скалистые берега стояли вдалеке, как в тумане. Но через некоторое время они исчезли.

Соленая вода жгла ладони.

Оказывается, в Ла-Манше есть сильное течение, которое такому морскому транспорту, как мой, мешает плыть в нужном направлении.

Ближе к середине пролива я начал встречать большие корабли, некоторые даже на подводных крыльях. В рейде были видны рыбацкие суда.

В какой-то момент я даже подумал: стоило ли пускаться в пролив на такой маленькой и непригодной лодочке? Но назад дороги не было. Уже примерно половина пути была пройдена, и оставалось только грести дальше, вперед, до берега, которого не было видно.

Дело катилось к вечеру. Наверное, в десятый раз вставлял я парус. Грести веслами уже почти не было сил, да и толку-то мало. Когда стемнело, лодки не было видно. По крайней мере, я так думал, и вроде стало спокойнее. У меня было достаточно времени. Никто меня не торопил и не ждал. Но человеческий страх все-таки был. Только бы не попасть под большой корабль - тогда спасу не будет.

Вскоре я начал различать далекие огоньки на том берегу. Эти огоньки и стали основным стимулом грести дальше. Они были маяком, прибавляли силы и уверенности.

А все-таки красив ночной Ла-Манш. Неповторимое ощущение - побороть его!

Уставший, насквозь промокший, к утру я добрался до берега. Думается, что в дороге провел где-то восемнадцать-двадцать часов.

Как бы там ни было, я очутился в Англии. Еще надо было потрудиться, чтобы залезть на скалистый берег. С большим трудом, кое-как я залез наверх, где зеленела травка и паслись красивые лошади. Я лег в траву как в перину. Я очень устал, все тело болело, но в душе было радостно. Я все-таки достиг намеченной мною цели!

Я полежал часик-другой и пошел искать дорогу. Нашел дорогу и указатель на Дувр. До него - миль двенадцать. Очень усталый, без гроша в кармане, я дошел до Дувра. Нашел там площадку для грузовиков и других автомобилей, которые либо ждут парома в Европу, либо недавно прибыли в Англию и отдыхают. На стоянке, среди автомобилей стоял один белорусский, как потом выяснилось - из Минска. Как-никак, а земляк. Конечно, он накормил меня и постелил постель в машине - переспать.

А на следующее утро позавтракали и поехали в сторону Лондона. В Лондон он не ехал, сворачивал где-то и меня оставил, переехав большой мост через Темзу в Гренаде. Там был автосервис, стоянка автомобилей, бензозаправка, отель и магазины. Думал, без труда доеду до Лондона. Но без трудностей даже и здесь не обошлось.

Как назло, никто не едет в Лондон. Все куда-то едут, но не туда, куда мне  надо.. Я не знаю английского и здешних мест. Там я часа три промучился и решил пойти пешком. Где-то двадцать миль было до Лондона.

По автобану, конечно, идти нельзя. Тогда я пошел рядом с автобаном, полями, чтобы не сбиться с пути. Пришлось перелезать через всякие загородки, заборы, кусты. Зато скоро уже вдалеке было видно Лондон. Часов десять понадобилось мне, чтобы дойти.

Было 13 августа 1999 года. Чертова дюжина. Прошлого века.

Шел дождь, хоть осенний, теплый, но неприятный. Промок до ниточки. Куда зайти, где укрыться - не знаю. Было у меня несколько телефонов, записанных на бумажке, но все промокло, порвалось.

Шагал я уже по улицам Лондона, вижу - машина, немного побитая. Смотрю - дверь открыта. Залез. Тепло, и дождь не льет. Закурил и вскоре заснул крепким сном.

Минут сорок удалось мне поспать, как вдруг разбудил сильный удар, и фары засветили в глаза. Ну, думаю, наверное, полиция. У нас в Союзе похожее бывает. Мне бояться нечего, но все-таки не хотел бы этой встречи.

Оказывается, приехала специальная машина - увозить на свалку эту побитую машину. Я спал,  меня не заметили и начали поднимать. Конечно, я открыл дверь и вылез. Шоферу понял, что я спал, и этим я рассмешил его. Да, я его рассмешил, но мне-то все это ни к чему.

Пошел дальше, к центру Лондона. Наступало утро, город просыпался. Открывались магазинчики, кончился дождь.

Но что мне делать? Адресов, телефонов нет, все бумаги промокли, языка не знаю и денег нет. Дошел до бензозаправки и долго объяснял парнишке, что мне надо вызвать полицию. Он недоумевал: почему, зачем? Ведь ничего не случилось. Никого не ограбили, никого не покалечили. Но в конце концов вызвал. И где-то через полчасика они приехали.

Долго я с ними объяснялся, минут сорок. Полицейский нарисовал на бумажке, куда я должен пойти. И они уехали.

Я еще мили три шел пешком до полицейского участка.

Кое-как разъяснил, что к чему, дежурному полицейскому. Сперва не поверил, хотел даже отправить восвояси, чтобы пришёл опять завтра. Потом понял-таки, в чем дело, и велел ждать. А через час пришел офицер и сказал, что он должен меня арестовать. Так, мол, у них заведено.

- Господи, - думаю. - Скорей бы ты меня арестовал. Дай мне что-нибудь попить и выспаться нормально в теплой камере.

Вот, в принципе, и все. Мое путешествие закончилось. И теперь я живу в Британии. Скоро буду британским гражданином. Спасибо ей, новой моей родине.