Олег Блажко     Стихи, сочинённые во время бессонницы

Не пишется. 

Не пишется. 
Ни образов, ни слов. 
Умолкла флейта, молчаливый Кришна 
следит как в рваной вате облаков 
мелодия погасла. 
Еле слышно 
ещё звучит серебряный мотив, 
но вот уже пропал. 
Скребёт по нервам 
тоска. И пьётся ночь - аперитив 
с трудом 
под книг дешёвые консервы 
в которых смысла нет. 
Здесь всё не так. 
Мир прост как в детстве - "мама мыла раму", 
организован с давних пор бардак 
под древним сводом солнечного храма, 
сообществом содействий и защит 
от всяких бед. 
Доволен потребитель. 
Спокойно Чикатило ночью спит - 
здесь слабое звено не он. 
Обитель 
хранит следы усердия ослов - 
"оставь надежду всяк сюда входящий"... 
Не пишется. 
Ни образов, ни слов. 
Ночь пьётся натощак под шелестящий 
звук впопыхах измятого листа, 
убит старухой Герман из обреза, 
за тройкой и семёркой - пустота 
и горе от ума. 
Но антитезой - 
в безумии не больше светлых дней, 
в пророки ли уйти с башкой обритой... 
Горит звезда. 
На корточках под ней 
Аллах читает праджня-парамиту, 
а Будда скорбно шепчет "Отче Наш", 
на рынках говорят - 
Спаситель помер... 

Не пишется. 
Сломался карандаш. 

Писать стихи не стоит - 
дохлый номер

Неприкаянный дух

Как холодно, Господи... 
Фон снегопада
и цепь декораций в театре без сцены,
неясно блестят золотые оклады
в мерцании свеч. 
На расписанных стенах.
Печально и просто 
молитва звучала,
печально и просто 
святителей лики
смотрели с икон в сумрак людного зала,
смотрели на окна, где светлые блики
в плену витражей, 
замерев, 
застывали
расцветив неярко орнамент несложный,
душистой и лёгкой, 
прозрачной вуалью
тёк ладана дым к алтарю осторожно.
Меня отпевали. 
И небо с землёю
менялись местами и стали другими,
и кто-то уже поманил за собою,
и кто-то назвал 
моё новое имя.
Седая тоска заметала дорогу,
извечная грусть неприкаянных духов -
седая тоска... 
Тропка узкая к Богу
засыпана снегом. 
И издали глухо
доносится пенье церковного хора
и время выходит. 
И близятся сроки...
Ушедшие раньше, мы встретимся скоро,
мы между мирами и так одиноки.
Мы так одиноки, нам фон снегопада
и цепь декораций, 
а в пьесе играют
все те, 
кто ушёл от безумного ада,

но так и не смог 
дотянуться 
до рая.

Всё закончится...

Всё закончится...
Всё закончится. Может быть, скоро.
Остановится время у входа
в суматошный и призрачный город,
где при общем стеченьи народа
обезглавят 
начало поэмы,
недописанной за недостатком
свежих мыслей, сюжета и темы,
да и места в измятой тетрадке,
где писались, небрежно и в спешке,
эпизоды из трагикомедий -
оживали и метили в пешки
заскучавшие первые леди,
и всю ночь 
прошатавшись без цели,
возвращались с пустыми глазами,
равнодушно и молча смотрели
на шестёрок, что стали тузами
в неопрятной затёртой колоде,
пролежавшей лет сорок без толку
на скрипучем, 
облезлом комоде
под тяжёлою книжною полкой,
сплошь заставленной макулатурой,
не открытой с покупки 
ни разу,
под охраной смешного Амура
с поцарапанным гипсовым глазом
да обломанной кем-то стрелою,
что нацелена вглубь 
коридора...


Время выжжено, стало золою...
Всё закончится. 
Может быть, скоро.

За эпизодом - эпизод, 

  
всё ниже небо над землёю, 
как свечка теплится восход 
в стекле бутылочном. 
И строем -
на фото круг знакомых лиц, 
что повстречались мне когда-то, 
и бесконечный яркий блиц 
их освещает. 
Виновато 
глядят усталые глаза, 
на снимках, среди белых пятен 
от умерших тому назад... 
И голос памяти невнятен - 
не помню многое. 
Прости, 
тебя я тоже позабуду... 
Мы только тени на пути, 
мы дети, 
верящие в чудо. 

А их лимит давно иссяк. 
Старухе - битое корыто. 
Вернулась к мужу в особняк 
к уютной жизни 
Маргарита, 
а Мастер сгинул навсегда 
в дурдоме, 
в сумрачной палате, 
с ним канул в "было", 
без следа, 
роман о Понтии Пилате, 
подался Воланд из Москвы, 
не дав обещанного бала, 
остались мёртвые - мертвы, 

и новый круг, 
и всё сначала. 

Впечатан "жёлтый" на века 
на перекрёстках в светофоры, 
полупрозрачная река 
из ждущих, 
растеклась по норам 
домов, заброшенных среди 
миров, 
рождённых эпилогом. 

Где одиночества дожди. 
Где холодно 
в гостях у Бога...