 |
|
|||||||||
№ 3
Сентябрь, 2005
ПРОЗА
| Владимир
Шуля-Табиб Ты плохо убил его, док
|
Миссис Шухат, как обычно, опаздывала, поэтому в класс буквально влетела, хотя и была, мягко говоря, несколько полновата, и ей уже перевалило за пятьдесят. Впрочем, и ученики были не моложе: где-то между сорока и шестьюдесятью, седоватые, лысоватые и, скажем так, стройностью своих фигур несколько уступали Аполлону и другим известным спортсменам. Обычное явление для отделения Туро-колледжа на Нептун-авеню.
- Леди энд джентльмены - еще не отдышавшись после вынужденной пробежки выдохнула она, одновременно вываливая на стол классный журнал, какие-то бумаги, кучу запасных ручек для забывчивых, - Сегодня мы будем писать сочинение по рассказу Фернанда Тиллера "Только пена". Я надеюсь, все его прочли?
Она обвела класс взглядом и грустно усмехнулась – все вдруг стали старательно изучать свои ногти, что-то старательно искать в сумках, лишь бы не встречаться с ней взглядом. Конечно же, не читали. Миссис Шухат не удивилась: все студенты днем работали, вечерами учились, а ночью... Ночью в этом возрасте обычно спят. Конечно, можно бы заниматься и в выходные дни, если тебе не подбросят на денек внуков, или муж не жалуется, что ему надоело есть "китайцев' и пиццу, а жена - что второй месяц в ванной не прибита полочка, стул на балконе так и лежит с вывихнутой ножкой; и если человек в свой выходной действительно отдыхает, а не пошел подработать на овертайм или какую-нибудь халтурку. Да и отоспаться за всю неделю не худо бы, а то ведь начинаешь и за рулем засыпать.
- Так, значит, почти никто? - грустно констатировала миссис Шухат. - Я напомню вам, что неделю тому назад мы с вами читали этот рассказ в классе. Речь в нем идет о противостоянии капитана Торреса, командира отряда правительственных войск, и парикмахера, который симпатизирует партизанам и в душе считает себя революционером.
Миссис Шухат говорила медленно, отчетливо произнося каждое слово. Получалось занудно, но понятно - уровень английского у студентов не позволял ей говорить по-иному.
- Капитан Торрес, сидя в парикмахерском кресле, рассказывает, как они проникли глубоко в лес, сумели окружить партизан и уничтожили их всех до одного. Ни один не ушел, и, говорит капитан Торрес, в перспективе он надеется на следующей неделе повторить рейд в другом месте, но с тем же результатом. Торрес, похоже, провоцировал парикмахера, догадывался ведь о его симпатиях. А парикмахер бреет капитана опасной бритвой и, представляет себе, как он убивает капитана Торреса и становится народным героем. Но.. Он не хочет быть мертвым народным героем, кроме того он боится капитана Торреса. Поэтому он придумывает себе оправдания: он не может навредить клиенту, это не позволяет его профессиональная репутация, его совесть, наконец. И... ничего не происходит. Капитан, живой и здоровый, аккуратно выбритый, встает и гoворит: "Мне говорили, что ты можешь меня зарезать. Но убить человека нелегко. Это трудно, поверь мне"
- Теперь, - насмешливо посмотрела миссис Шухат на студентов, - вы можете считать, что рассказ вами прочитан. Цель сочинения: детализировать характер одного из героев: карателя и убийцы капитана Торреса или мечтателя-революционера в душе, но в реальной жизни робкого парикмахера. Приступайте. Вспомните, чему я вас учила, и постарайтесь писать на английском языке, а не на русском английскими словами. Вы меня поняли? В заднем ряду справа поднялась рука. Миссис Щухат усмехнулась: ну, конечно же, это Гольдин , у этого толстяка всегда в запасе полная сумка совсем необычных для американского колледжа вопросов - они, эти русские, еще не умеют смотреть на вещи по-американски прямо, всегда с каким-то вывертом. У них это называется подтекст. Это одновременно и привлекало, и раздражало ее, как притягивает все оригинальное на общем сером фоне, и оно же раздражает своей непонятностью. Этот седеющий и лысоватый толстяк, похоже, бывший учитель или бухгалтер, в отличие от других студентов, ничего не принимал на веру, ему всегда нужна была доказательная ясность.
- Вам что-то непонятно, мистер Гольдин?
- Я читал рассказ, миссис Шухат. Вы настаиваете на вашей характеристике героев? То есть бессердечный каратель и благородный трус?
- Разве это не очевидно? - удивленно подняла брови миссис Шухат и пожала плечами. - Впрочем, если у вас есть другое мнение, о"кей! Но обоснуйте eгo! Остальные студенты молча переглянулись, а бывшая красавица и профсоюзная активистка Римма Бельская даже ткнула Гольдина локтем в бок:
- Тебе это надо? Напиши, как она хочет, сдай и забудь!
- И рад бы забыть, так не забывается! - шепотом ответил Гольдин. - Как рука захочет, так и напишет, по-иному не умею.
Гольдин поудобнее уселся и прикрыл глаза.
Римма, конечно, права, сочинение - это всего лишь школьное упражнение, но... Они все знали, что он бывший врач. О том же, что он бывший военный врач, что воевал в Афганистане, был штурмовиком-десантникам, им знать не обязательно. И что медаль "За отвагу" он получил вовсе не за успешное лечение афганских крестьян. Вопрос миссис Шухат задевает его лично, и он не может просто отмахнуться, будь это хоть сто раз школьное упражнение.
... В тот раз "духи" не должны были уйти. О том, кто их выдал, наши "друзья" - афганское руководство - не знали: об операции, вопреки всем начальственным установкам, не сообщили ни местной "народной власти", ни даже царандою (афганский аналог КГБ), Те, как правило, не умели или не хотели держать тайны.
Рота выдвинулась в четыре утра, к шести подошла к Акбаши, маленькому кишлачку в десяти километрах от Имам-Сахиба. Весь кишлачок состоял из трех дворов у дороги, как раз по взводу на двор. Каждый двор - маленькая крепость из двух-трех строений, обнесенных мощным забором-дувалом, в нем небольшие деревянные ворота, а в одной из створок еще и крохотная калитка.
Ротный два дня назад подорвался на мине, лежал в госпитале без ноги, а его зам. только что прибыл из Союза - совсем еще необстрелянный зеленый лейтенант. Поэтому роту в бой вел командир батальона капитан Королев, или, как его за глаза звал весь батальон, Король. Ну, а с ним, как всегда, и доктор, старший лейтенант Гольдин, "Док".
Рядом они смотрелись великолепно - комбат - типичный громила-спецназовец: этакий почти двухметровый шкаф, светловолосый, с большим жабьим ртом; и доктор - невысокий, однако крепко сбитый чернявый живчик-весельчак, смахивающий на киношного итальянца. Они дружили и уж в бою-то всегда держались рядом.
Рота быстро рассредоточилась вокруг кишлака так, чтобы оттуда и мышь живая не проскочила и чтобы подстраховать атакующих с тыла.
Схема атаки была отработана и многократно проверена в боях: "вперед волной", то есть влетевший во двор первым давал широкую очередь по окнам и прыгал к ближайшей двери, ворвавшиеся за ним двое били уже более прицельно каждый по своим окнам, не давая никому высунуться, третья волна - четверо или шестеро стреляли каждый в свое окно, в то время как летели ко всем остальным дверям вторые, а первый, высадив дверь, швырял в комнату гранату, заскакивал сразу же после взрыва и стрелял во все, что еще шевелится.
Так и в тот раз. Комбат вслед за взрывом гранаты влетел в комнату. На полу лежала убитая женщина, рядом израненный осколками бородач тянулся к винтовке. Добив его короткой очередью из автомата, Король начал оглядываться, и вдруг из-за шкафа в углу раздался щелчок. Только что влетевший вслед за комбатом Док с ходу развернулся и, не целясь, на звук полоснул длинной очередью. Оттуда со всхлипом вывалился убитый им парнишка лет четырнадцати-пятнадцати на вид. Не повезло баче, мелькнула у доктора мысль, старое ружье дало осечку. Комбат пошарил лучом фонаря- что-то зашевелилось за трупом мужика, и оттуда выполз пацаненок лет девяти-десяти, за правой ножкой его тянулся кровавый след.
- Док, - скомандовал комбат, - кончай бачонка, я пошел дальше!
Вылетела от удара ногой вторая дверь, ухнула там граната, комбат уже во второй комнате.
Доктор подошел к пацаненку: из черных испуганных глаз с длинными, как у девчонки ресницами катились слезы. Он тихо всхлипывал, но старался подавить свои всхлипы грязной ладошкой, засунутой в рот, и все пытался подтянуть под себя раненую ногу.
Доктор приподнял автомат, повел стволом - глаза пацана еще больше расширились от ужаса, в комнате резко запахло мочой.
Гольдин понимал, что бачу добить надо: нельзя оставлять свидетелей такой бойни, да и, выжив, этот пацан станет смертельным врагом. Понимал, но... не мог нажать курок. Уж больно симпатичный пацан, хотя и грязный, и дикарь, но...
Доктор достал нож - ужас полыхнул в детских глазах, вспорол штанину на раненой ноге пацана, быстро перевязал рану индивидуальным пакетом. Потом вскинул автомат, пальнул короткую очередь в потолок и выскочил во вторую комнату - там уже кроме комбата было еще двое солдат. На полу в левом от входа углу сидел замшелый дед в грязно-белой чалме, худые босые ноги его торчали из белых штанин, сизые, с набухшими узловатыми венами и кривыми, изуродованными артритом пальцами. Тонкими высохшими руками дед прижимал к себе полотняный мешок. Дед казался неживым, жили только маленькие колюче-алые глаза вокруг крючковатого носа. Глаза жили сами по себе, в них не было ни старческой немощи, ни мудрости - только испепеляющая, всепоглощающая ненависть.
Комбат вырвал из рук деда мешок, тот развязался, из него посыпались пачки денег - не афгани, не доллары и не рубли - на полу валялись пачки царских сторублевок с портретом Екатерины Второй, "катенек". Никак дед прибабахнутый?
- Эй, тарджимон! - кликнул комбат.
- Я здесь! - подскочил невысокий таджик. Дед закряхтел и вдруг скрипуче заговорил по-русски:
- Не надо переводчик. Я сам тебе скажу все, я еще немного помню русски, мне хватит. Я смотрел ташкентский телевизор, радио слушал, чтоб мало-мало не забыть.
- Откуда же ты вообще знаешь русский? А, дед?
-Я скажу тебе, - спокойно кивнул дед, - скажу. Мне девяносто лет, умереть мне не страшно, так что я скажу тебе правду. Пятьдесят четыре года назад,. в 1926 я с Данияр-беком через Термез ушел сюда. Было мне тогда 35 лет... А до этого я учился в Ташкенте, в русской школе, мечтал стать русский офицер, да. Потом война был в 1914 году, я заработал Георгий и стал унтер-офицер, да. Потом пришли большевики, я не хотел лезть русские дела, вернулся домой, а вы все равно достали, шайтаны красные. Я ушел в Чарджоу, затем в Термез к Данияр-беку. Мы храбро сражались до самого 1926 года, но вас было слишком много, да. Как мух на дохлой лошади.
- Кого это- нас?
- Вас, вас - голытьбы, захотевшей враз стать баями. Бандиты Буденного вырезали целые кишлаки... вот как ты сейчас. И Данияр-бек сказал: "Хватит! Эту войну нам не выиграть. Нас слишком мало, бессмысленно дальше губить сынов Аллаха, надо уходить..." И мы ушли сюда, на древнюю землю, где люди живут по законам Шариата, как велел Аллах, да.
Старик говорил и говорил, неспешно и размеренно, словно читал молитву, а иногда это было похоже на то, как судейский чиновник зачитывает приговор. Стоявшему рядом солдату уже порядком надоело это бормотание, он было вскинул автомат, комбат жестом остановил - успеется, пусть говорит
-Мы ушли и ждали, ждали так долго, что ждавшие умерли, и начали умирать дети ждавших, да. Уже нет никого из тех, с кем я пришел ... Но я всегда верил, что еще встречусь с вами, буду стрелять вас и вешать, как бешеных собак! Но Аллах решил иначе: я встретился с вами, когда стал немощен, когда ноги не могут ходить, а руки уже не держат винтовку. И вы убили моего сына и внуков, да...
- Ну, ладно, дед, все это понятно, - перебил наконец Король. - А деньги-то, деньги эти допотопные тебе зачем? И за место в раю платить надо?
- Деньги? - усмехнулся старик, -и про деньги скажу. Я видел по телевизору стадион в Ташкенте, где бесстыжие голые девки бегали перед тысячами чужих мужчин, да. И я мечтал о том, как попаду когда-нибудь в Ташкент, куплю билет на тот стадион, сяду в самом первом ряду и буду смотреть. На поле будут стоять виселицы, там будут вешать вас, а я буду плакать от радости!
Старик со свистом втянул в себя воздух, качнул головой.
- Аллах решил иначе - ну что ж... Убейте меня, я уйду к Аллаху, к семье моей, к сыну и внукам... Я прожил свою жизнь, и мне нечего делать на одной земле с вами!
Старик закрыл глаза, опустил голову и, казалось, уснул. У комбата задергалось левое веко - после давней контузии. Он поднял автомат и тут же опустил его.
- Легкой смерти захотел, дед? От пули гяура и прямиком в рай? Не-е-е-т, я не стану тебя убивать! Я оставлю тебя здесь одного живого во всем твоем долбаном кишлаке, и ты будешь медленно подыхать от жажды, тоски и бессилия! И последнее, что ты увидишь, - это тучи мух над трупами твоих детей и внуков! Понял, козел вонючий?
- Товарищ капитан, "Медведь" на связи!
- "Медведь", я "Барсук", прием!
- "Барсук", почему нет доклада? Ты закончил работу? Как насчет трехсотых и сто двадцатых?
- "Медведь", я "Барсук". Трехсотых нет, сто двадцатых нет, работа закончена. Прием.
Традиционный наш идиотизм - военная феня! Трехсотые, сто двадцатые - почему раненым и убитым присвоили такие символы? - с каким-то непонятным раздражением вдруг подумал Гольдин. - Тайны русской связи: снаряды - огурцы, танки - коробочки! Пришлите мне бронебойных и осколочно-фугасных огурчиков! В маринаде!
- Хорошо, "Барсук"! Сработаешь так же кишлачок Джида - орден твой! Давай побыстрее, через полчаса "вертушки" будут там, а тебе топать пять километров, да и припекать стало на улице - 36 Цельсия! Попутного ветра в жопу!
- Есть, товарищ "Медведь"!
Комбат вышел на площадку меж домами.
- Лейтенант, строй роту! - Комбат вернулся к старику.
- Нет, дед! Нельзя тебя оставлять: даже незаряженное ружье раз в год само стреляет. Нигматуллин!
Коренастый, почти квадратный смуглый парень с раскосыми глазами шагнул вперед, сорвал с плеча автомат.
- Погоди, Равиль, не надо его пулей. Он же сам в рай рвется, и если кровь за Аллаха прольет - попадет! А вот если без крови, то хер его знает! А, дед?
Старик равнодушно молчал. Все, что он хотел сказать этому гяуру-шурави, он сказал, других земных дел у него не осталось.
- Попробуем без крови, - усмехнулся комбат. - Если попадешь в ад, встретимся! Давай, Равиль!
Солдат подошел к старику сзади, слегка приобнял его голову предплечьем правой руки, резко рванул вправо. Хрустнули шейные позвонки, дед захрипел, дернулся и затих.
- Становись в строй, Равиль. Лейтенант, командуй!
Рота нестройно затопала по дороге на юго-запад и через 20 минут скрылась за холмом.
Из дома, волоча забинтованную ногу, выполз мальчик, упал на деда, тихо заскулил. Встал, захромал к сараю, вывел из него пегую кобылу, кое-как вскарабкался на нее, ухватился за гриву и поскакал по малозаметной тропинке в обход холма в кишлак Джида, к дяде...
Гольдин очнулся - вокруг "скрипели перьями" студенты. Миссис Шухат смотрела на него с недоумением:
-Are you o"key, mister Goldin?
-Yes, I am fine!
Гольдин взглянул на часы и ужаснулся: до конца урока оставалось минут двадцать. К черту воспоминания, надо писать! Торрес этот и... Валера Король, комбат- жестоки оба, конечно, жестоки, но... Все, пишем...
Я.Гольдин
Группа LSL-93-7
ПРАВО НА ЖЕСТОКОСТЬ.
Мне не нравится парикмахер. Мне понятнее и ближе капитан Торрес, ближе и интереснее. Возможно, это связано с моей прошлой профессией: я был военным врачом в десантных войсках, я знал несколько человек, похожих на капитана Торреса.
Прежде всего, капитан Торрес - профессиональный военный, офицер. В одном из советских фильмов была такая фраза: "Есть такая профессия - защищать Родину". Красивое враньё: нет такой профессии! Защита Родины- всего лишь частный случай. Армейский офицер - это профессиональный убийца, работающий в интересах своей страны. Интересы эти далеко не всегда совпадают с понятием "защита Родины". Я не хочу рассуждать на тему, хорошая это профессия или плохая. Если каждая страна имеет свою армию, значит, профессия эта людям необходима. В принципе любой человек в определенных условиях может стать убийцей. Офицер не выбирает ни время войны, ни своих врагов. Правители страны решают, кто друг, а кто враг. И обсуждению в войсках это не подлежит: страшно подумать, что может произойти, если каждый военный сам начнет решать этот вопрос. Но если человек лишен права выбора, он должен быть лишен и ответственности за чужой выбор: глупо злиться на ружье за то, что оно убило человека. Оно изначально - инструмент убийства и ни на что иное не пригодно, другое дело, что офицер не должен быть палачом.
Гольдин положил авторучку, сжал ладонями виски, закрыл глаза. Хорошо им тут рассуждать, в сытой и благополучной Америке. Их бы в тот самый лес в Колумбии, к капитану Торресу. Или в Афган...
К Джиде рота подошла часа через два - горы все же, да и устали по такой жарище. "Вертушки" уже отработали, над развалинами кишлака тянулся дым. Метрах в семистах от кишлака комбат остановил роту, приказал залечь вдоль невысокой каменной гряды и перевести дух. Сам же взобрался повыше и направил бинокль на руины. Все было, как обычно, все знакомо, тревожили только мертвая тишина и полное отсутствие каких-либо признаков жизни. Так не бывает: ни одна бомбежка с орудийно-пулеметной стрельбой с воздуха не может уничтожить всех до единого, ведь не открытое поле же - дувалы. Не бывает, но есть: никого, ни собаки, ни курицы.
- Ну что, Док, скажешь? Куда же они, в лоб их мать, подевались?
- Увидели вертушки и разбежались, - пожал плечами доктор,
- Разбежались, говоришь? Хрена тебе! А где же те, кто неудачно разбежался? Трупы где? Или вертушки всё в "молоко" садили? Не верю, Док, ребята Саши Гниденко стреляют как боги! Херня здесь какая-то! Где же, в лоб их мать, трупы?
- Да уволокли они трупы! Они же всегда утаскивают, чтобы похоронить по обычаю, а то ведь в рай не попадешь, особенно, если чалму потерял: без нее не докажешь, что правоверный, обрезание и у евреев есть...
- Так быстро уволокли? - прищурился комбат. - И собак тоже? Нет, док, разбежались они ДО вертушек! До! И мне это ни хера не нравится! Радист, ко мне!
- Я здесь, товарищ капитан!
- Свяжись с "Медведем", запроси вертушки прикрытия!
- Валера! - недоуменно поднял плечи Гольдин. - Что с тобой, какие вертушки? Нет же никого! На смех же поднимут!
- На смех? Ишь ты, Кутузов недоделанный! Командую здесь я, а я страсть как не люблю, когда трупы разбегаются до меня: они потом оживают, мать их в лоб!
- Товарищ капитан!- доложил радист. - Вертушки будут через 15-20 минут!
- Тогда пошли! Первый взвод справа, второй слева, третий остается на месте, прикрывает огнем, если что. Вперед, мужики! Может, там и есть что, проверим!..
Гольдин верил в интуицию комбата, и тревога передалась и ему: противный холодок пополз под лопатками.
- Так, может, подождем вертушки?
- Вот ты, Док, уже год воюешь, а мозги - как у летёхи залетного! Вертушкам цели надо показывать? А где эти цели, ты их видишь? Я - нет!
- Так, может, их и нету вовсе...
- Есть, Док, есть, я их жопой чую! Но ведь приказа прочесать и уничтожить к гребаной матери никто не отменял!
Взводы прошли уже полпути, оставалось всего метров триста, когда из-за развалин дувала справа застучал пулемет, защелкали по камням рикошетившие пули. В первом взводе шедшие первыми повалились, кто-то закричал, остальные быстро рассредоточились, залегли, открыли ответный огонь. И сразу слева, с невысокой горки, застучал еще один пулемет, расшвырял второй взвод, как шар кегли.
- Назад! К камням! Отходить назад! Отползайте, мать вашу! Комбат рванул ворот старой спецназовки-песчанки, разом отлетели все пуговицы.
- Радист, ко мне! Живо дай "Медведя"! Да не копайся, бля, живее!
- "Медведь" на связи!
- "Медведь", я "Барсук"! Нарвались на засаду в точке два! Есть трехсотые и сто двадцатые! Количество точно неизвестно, но много! Прошу вертушки-восьмерки для эвакуации!
- Вертушки двадцать четвертые на подходе, восьмерки высылаю! Держись, "Барсук"!
Комвзвод-3 лейтенант Саша Черниченко с солдатом взобрались на гряду повыше, развернули автоматический гранатомет АГС-"Пламя". Два пристрелочных - и очередь осколочных гранат подавила левый пулемет. Саша перенес огонь направо, но тут пуля из БУРа снесла полчерепа солдату, а очередь из автомата отбросила в сторону лейтенанта, он дернулся и затих. Гольдин рванулся к нему, но комбат схватил за шиворот, удержал:
- Не лезь, идиот! Стреляй! Ему уже не поможешь, а запасных врачей у меня нет! Здесь же полроты лежит!
Из-за горы вывалились МИ-24, похожие на хищных птиц с опущенными клювами. Комбат ракетой выстрелил в дувал, ведущий летчик качнул крылышками- понял, мол, - вертолет полыхнул огнем, и от дувала осталось только легкое облачко пыли.
Через минуту все было кончено. Двадцать четвертые минут 5-6 покружили низко над бывшим кишлаком, достреливая возможные шевеления, и, качнув на прощанье крыльями, отвалили за гору. Подлетевшие "восьмерки" забрали сначала раненых и убитых, вторым рейсом - остатки роты. Гольдин улетел с тяжелоранеными, комбат, как и положено всем капитанам на свете, последним вертолетом.
... Гольдин встряхнулся, отгоняя наваждение, - вот же как некстати лезет в душу тот чертов Афган, а времени мало, надо поспешать и как-то закончить писанину, зачет все же. Где там эти капитан Торрес с парикмахером?..
Капитан Торрес - инициативный, опытный и, конечно, смелый офицер. Он не боится со своим отрядом забираться глубоко в лес, чтобы выполнить задание и уничтожить отряды революционеров. А в лесу всякое бывает, партизаны - не детишки с деревянными ружьями. Слово уничтожить, конечно же, звучит неприятно, но уничтожение врага есть главная и единственная задача ЛЮБОГО солдата, заметим, что капитан Торрес служит законному парвительству, а революционеры с точки зрения закона - преступники. Что же касается благородных методов ведения войны, то они канули в историю вместе с саблями, лошадьми и полковниками-поэтами типа Дениса Давыдова,
Пулемет и скорострельные пушки непригодны для благородных дуэлей, не говоря уже о летчиках и ракетчиках, которые вообще стреляют no квадратам на карте. Особенно это касается партизанских войн: по самой своей природе партизаны не выходят в чисто поле и не поспылают вызова врагу типа: "Иду на вы". Они. нападают только "из-за угла", преимущественно на одиночных солдат или тыловые части, безжалостно грабя и убивая. Какое уж там благородство!
И снова строчки поплыли перед глазами, смешались в голове, память упрямо загоняла Гольдина назад, в Афган.
... В бункере у командира бригады, куда вошел с докладом капитан Королев, сидели начштаба и начальник Особого отдела. Секретаршу комбриг выгнал, разговор был явно не для протокола.
- Садись, Королев! Садись и рассказывай, как вы на "духов" напоролись. Откуда они взялись? От нас информация уйти не могла, иначе бы тебя разъебенили еще в первом кишлаке!
- Я думаю, товарищ полковник, еще на подходе к первому кишлаку кто-то нас засек и ускакал предупредить Джиду.
- Не разбудив своих? Нет, Королев, не проходит. От кишлака три дороги и в разных направлениях - откуда тот мог знать, куда вы пойдете? Кого-то в первом кишлаке вы "плохо убили", а, комбат? Кто-то ожил, увидел, куда вы двинулись, на коне обогнал вас и предупредил! Я же тебе приказывал, ёть твою дурака мать, в первом кишлаке ни одной живой курицы не оставлять! Бля, как чуял!.. Ладно, кого ты там не добил, особист выяснит. Наказывать тебя я не буду: война есть война. Но про орден забудь! И об Академии пока не мечтай! Научишься воевать без потерь - пошлю. Идти в Академию надо по трупам врагов, а не по своим - запомнил, долбак?! Всё, иди, глаза б мои тебя не видели! Завтра всей роте выходной.
- Минутку! - приподнялся начштаба. - Завтра к 17 ноль-ноль твой начштаба должен принести мне отработанные карты боевых действий и боевые распоряжения. А зам по тылу-расчет обеспечения материальным имуществом, расходы вещевого имущества, продовольствия, медикаментов и цифры потерь, санитарных и безвозвратных!
Королев вышел из бункера и присел на скамейку под зонтиком в курилке. Сидел он долго, почти не шевелясь, глядя в одну точку, а там все росла и росла горка окурков. К нему никто не походил, видели: человек не в себе, можно невзначай и схлопотать, Королев на руку скор.
Внезапно комбат поднял голову, словно что-то вдруг увидел и понял - глаза сузились, задергалось левое веко. Он решительно встал и зашагал в медпункт.
Большая палатка медпункта перегорожена простынями на несколько маленьких "палат". В одной из них, предназначенной для гнойных перевязок, за крохотным столиком сидел мрачный Гольдин. Опустошенная на треть поллитровая бутылка спирта, краюха хлеба, соль, луковица, вскрытая банка тушенки-доктор пил в одиночку и уже был довольно нагружен.
- А, комбат! Заходи, Валера, помянем ребят!
- Ты, я вижу, уже неплохо помянул, им и на том свете икаться будет! Ладно... Слушай, Док, я вот думал, думал - как же это мы нарвались, а? И, как в сказке: думал-думал и придумал! А ведь это ты не добил бачу в самой первой комнате, а? Больше некому. Очередь-то дал, помню, да не туда? Только так между нами, мужиками, ведь не добил, а?
Гольдин плеснул себе в стакан спирта, не разбавляя, выпил, скривился, с отвращением затолкал в себя кусок тушенки.
- Не добил, комбат. Прости, но не мог я, рука не поднялась... Уж больно симпатичный был пацан... Не смог! Да и вообще - я воевать с детьми не подписывался!
У комбата вновь задергалось левое веко, по лицу пробежала судорога.
- Не подписывался, говоришь? Ты офицер, а ведь тебе, сукин ты кот, я, твой командир, приказ отдал! Я мог бы тебя сейчас под трибунал!.. Сука ты, доктор, пидор добренький! Пожалел он, видите ли!.. Что ж ты наших-то не пожалел? 14 убитых, 27 раненых - полроты!.. Мы ведь друзьями были, верил я тебе!..
- Приказ..., - с пьяной покорностью повторил Гольдин и прищурился, - А ты бы под таким приказом подпись поставил?
Комбат крутнулся на табуретке, сорвал со стены висящий на ней автомат Гольдина, дал три короткие очереди в потолок палатки. На белой простыне отчетливо проступила буква К.
- Вот тебе моя подпись. Узнал?
В палатку влетел испуганный дежурный сержант-фельдшер.
- Что случилось, товарищ капитан?
- Ничего, все нормально, случайность, - усмехнулся Король. Сержант взглянул на недопитую бутылку спирта, понимающе хмыкнул и испарился.
- Все понял, комбат, трибунал так трибунал! - затряс головой доктор. - А пацана я все равно убить не мог! Это ж... надо в себе через что-то такое переступить, что потом и человеком сам себя не признаешь. Зверем надо быть, фашистом, падлой последней!
- Ты, стал быть, у нас человек! Единственный! Честь и совесть батальона! - Комбат с трудом цедил слова, сдерживался, видно, из последних сил. - Ну что ж, человек, тогда за мной шагом марш! Пистолет оставь, не на дуэль зову! С говном не дерусь. Покажу тебе кое-что.
Шатаясь, Гольдин поплелся за комбатом.
Темнело. Ужин закончился, народ разбредался по палаткам. Но в палатке медсанбатовского "морга" еще работали. На двух столах обмывали и зашивали сразу двоих покойников: лейтенанта Черниченко и сержанта Равиля Нигматуллина. Остальные лежали в ряд у входа в палатку в окровавленной, грязной одежде - ждали очереди. "Самая спокойная очередь!"- мелькнула пьяная мысль и, словно застыдясь, исчезла.
- Ну что?- резко повернулся комбат, голос его вдруг стал сиплым, словно гортань надрали наждаком. -Видишь? Смотри внимательно, Док, это твоя работа! Это цена твоей сраной человечности!
- Я уже насмотрелся... и поковырялся в них тоже, так что ты не трынди. Я тоже мог лежать тут. И ты мог... Я за их спинами не прятался! - вдруг выкрикнул доктор. - Или мы не рядом с тобой были? Просто нам с тобой повезло больше, в нас не попали! Так что...
- Нет, Док, не так! Ты не трус, ты никогда не прятался, об этом речи нет! Но если бы ты, бля, погиб, то лишь по собственной дури или собственной же невезухе. Собственной! А вот все эти погибли по чужой, а именно по твоей дури!
Гольдин подавленно молчал.
- Ладно, пошли отсюда, - круто повернулся комбат. Они вернулись в медпункт, разлили по стаканам спирт, не чокаясь, выпили, захрустели луком с хлебом.
- Во, ёбтыть, как вода, прошел, даром что неразведенный! - прислушался к себе комбат и вздохнул, - Ну что, Док, понял наконец, что ты натворил? А скольких еше тот бачонок убьет, когда вырастет!
- Кто его знает, Валера, может, он вспомнит, как его пожалели.
- Не вспомнит, дурила ты, Яшка, долбаный! Он вспомнит, как у него убили маму, папу, брата и дедушку! И рассчитается за каждого! Но не с нами, нас уже здесь не будет, так что рассчитываться он будет с другими, понял? И тех, других, ты тоже как бы подставил!
- Мы профессиональные солдаты, погибать - часть нашей профессии. А он пацан. И не хер тут...
- Убивать, кстати, тоже часть нашей профессии! Причем главная часть! Ты забыл, Док, что ты здесь сначала офицер-десантник, штурмовик долбаный, а уже только потом доктор!
- Я тебя понял, Валера. Можешь делать со мной что захочешь, власть твоя, но детей не убивал и не буду!
- Ну что ж... Все же мы друзьями были, воевал ты нормально, раненых на себе вытаскивал - все помню! О том, что я приказ отдал, а ты его не выполнил, знаем только мы вдвоем. Оба и забудем. Но гроб с телом лейтенанта Черниченко, согласно приказу МО СССР, сопровождать на родину должен офицер. Так? Вот ты, Док, его и сопроводишь. У него там только мать и была. И он у нее один, никого родных, близких больше нет. Вот ей, маме его, ты и расскажешь, как Саша погиб, как у тебя рука не поднялась, какой у тебя пальчик не согнулся, и как за свое право оставаться человеком ты ее сына под пули подставил. Ну, а вернешься, решим, как с тобой дальше быть!
... -Мистер Гольдин! Мистер Гольдин! Вам плохо? Может быть, отложить экзамен?
Гольдин поднял голову, несколько секунд ошалело смотрел на миссис Шухат, наконец сообразил, где он, и виновато улыбнулся.
В классе уже никого не было, оставались только они вдвоем, все уже сдали свои сочинения и ушли.
- Нет, нет! - поспешно сказал он. - Со мной все в порядке, просто на работе немного устал! Прошу прощения, но если можно - еще пять минут, и я закончу!
-O'кеу, - кивнула она и взглянула на часы. - Пять минут.
Он решительно подвинул к себе недописанный лист.
Капитан Торрес - хороший офицер, независимо от того, нравится он нам или мы его ненавидим. Он жесток, да, но он имеет право на эту жестокость. Жестоки сами законы войны: пожалел врага - убил друга! Попади сам Торрес в руки революционеров, вряд ли он мог рассчитывать даже на легкую смерть. Не надо рассказывать сказки про честных и добрых революционеров. Уж мы-то в России хорошо узнали, что значит "революционная справедливость" и чем пахнет революционный гуманизм.
- Время, мистер Гольдин! - протянула руку учительница. Гольдин, так ни разу и не проверив, отдал написанное, попросил прошения за задержку и вышел. За дверью остановился, похлопал себя по карманам, нащупал сигареты.
- Боже, какую ахинею я там насочинял! - вдруг ожгла мысль. - Какое такое право на жестокость? Кто его может дать? Война? Когда начинается война, все права заканчиваются, кроме права убить врага раньше, чем он убил тебя! Война - это сумасшедшая математика. Вот составил уравнение: 1 чужой = 14 своим и поставил жирный вопросительный знак - де, равенство это или неравенство? И я уже 20 лет безуспешно бьюсь над этой задачей. Потому что у задач, заданных войной, не всегда бывают приемлемые решения.
Гольдин было рванулся попросить еще хотя бы минутки две, чтобы закончить, но удержался, махнул рукой и вышел на улицу...
Вечером миссис Шухат рассказывала мужу:
- Знаешь, у меня есть такой ученик Яков Гольдин. Так он сегодня написал такое сочинение, такое сочинение, что можно удавиться! Если б его написал какой-нибудь босяк, я бы еще могла понять! Но интеллигентный еврей, врач! Я всегда его считала таким милым человеком! А он назвал сочинение "Право на жестокость"! И так логично все обосновал! Это сверх моего понимания, я просто теряюсь!
- Понимаешь, Соня, они вообще странные, эти русские евреи! Впрочем, чего можно ждать от человека, который в самый святой для всех евреев день Иом-Кипур пьет водку, заедая ее жареной свининой, купленной в арабском магазине! Я когда-то читал, что у них в пятидесятые годы был большой судебный процесс, судили врачей-убийц! Так они почти все были евреи!
- Что ты говоришь? - ахнула миссис Шухат. - Так, может, и этот?