Борис Чичибабин                  Избранные Стихотворения

* * *

  
Я почуял беду и проснулся от горя и смуты, 
и заплакал о тех, перед кем в неизвестном долгу,— 
и не знаю, как быть, и как годы проходят минуты... 
Ах, родные, родные, ну чем я вам всем помогу? 

Хоть бы чуда занять у певучих и влюбчивых клавиш, 
но не помнит уроков дурная моя голова, 
а слова — мы ж не дети,— словами беды не убавишь, 
больше тысячи лет, как не Бог нам диктует слова. 

О как мучает мозг бытия неразумного скрежет, 
как смертельно сосет пустота вседержавных высот. 
Век растленен и зол. И ничто на земле не утешит. 
Бог не дрогнет на зов. И ничто в небесах не спасет. 

И меня обижали — безвинно, взахлеб, не однажды, 
и в моем черепке всем скорбям чернота возжена, 
но дано вместо счастья мученье таинственной жажды, 
и прозренье берез, и склоненных небес тишина. 

И спасибо животным, деревьям, цветам и колосьям, 
и смиренному Баху, чтоб нам через терньи за ним,— 
и прощенье врагам, не затем, чтобы сладко спалось им, 
а чтоб стать хоть на миг нам свободней и легче самим. 

Еще могут сто раз на позор и на ужас обречь нас, 
но, чтоб крохотный светик в потемках сердец не потух, 
нам дает свой венок — ничего не поделаешь — Вечность 
и все дальше ведет — ничего не поделаешь — Дух. 

                                                      1978

* * *

  
Между печалью и ничем 
мы выбрали печаль. 
И спросит кто-нибудь "зачем?", 
а кто-то скажет "жаль".

И то ли чернь, а то ли знать, 
смеясь, махнет рукой. 
А нам не время объяснять 
и думать про покой.

Нас в мире горсть на сотни лет, 
на тысячу земель,
и в нас не меркнет горний свет, 
не сякнет Божий хмель.

Нам - как дышать,- приняв печать 
гонений и разлук,- 
огнем на искру отвечать 
и музыкой - на звук.

И обреченностью кресту, 
и горечью питья 
мы искупаем суету 
и грубость бытия.

Мы оставляем души здесь, 
чтоб некогда Господь 
простил нам творческую спесь 
и ропщущую плоть.

И нам идти, идти, идти, 
пока стучат сердца, 
и знать, что нету у пути 
ни меры, ни конца.

Когда к нам ангелы прильнут, 
лаская тишиной, 
мы лишь на несколько минут 
забудемся душой.

И снова - за листы поэм, 
за кисти, за рояль,- 
между печалью и ничем 
избравшие печаль.

                                      1977
 

ЭЛЕГИЯ О СТАРОМ ДИВАНЕ

  
А все-таки стенам, пожалуй, когда-нибудь рухнуть.
О век мимолетный, безжалостный и деловой!
Из нового дома выносится старая рухлядь,
и в холод бездомья уходит бедняк Домовой.

Смешной старикашка, он так шкандыбает, сутулясь,
и шепчет проклятья и прячет отчаянный взгляд
от страшного мира, где режут беспомощных куриц
и желтые листья в полночные лужи летят.

О старом диване никто и словечка не скажет,
случайно достался и, в общем, совсем не кровать,
он с детством не связан, стараньями предков не нажит,
и вид затрапезен, и не о чем зря горевать.

О как он был жёсток, неласковым жребием выпав,
к нему привыкали, почти что не чувствуя ног,
но чье-то дыханье с его полусонных прогибов
летело по небу на чей-то безумный звонок.

На нем раскрывалась ромашка младенческой позы
и тот полуночник, бывало, подремывал днем.
Он знает все тайны, он помнит молитвы и слезы,
но вот незадача — клопы обнаружились в нем.

И он обречен, а на новом, должно быть, уютней.
Зайдем и заплатим — и время бежать по делам.
Поминок не будет, не слышно органа и лютни,
в шумливом безмолвье уносится старый диван.

А близится осень, и капли щемят дождевые,
и в нежном сиянье бездомная горечь листвы.
Простите, простите, простите меня, домовые,
я тоже — давно уж — собрался в дорогу, как вы.

О, мир этот камен, и милых не губ ведь, не рук ведь,
и ветры смеются над бренной диванной душой.
О грусть Домового! О бедная старая рухлядь,
на коей — о счастье! — разляжется кто-то чужой.

О, мир этот камен, и, правду сказать, не в бреду ль я
с домашней заботой мешаю небесную высь,
и некому плакать, за вычетом Бога и дурня,
о старом диване, в котором клопы завелись.

                                                      1984

 * * * 

Уходит в ночь мой траурный трамвай. 
Мы никогда друг другу не приснимся. 
В нас нет добра, и потому давай 
простимся. 

Кто сочинил, что можно быть вдвоем, 
лишившись тайн в пристанище убогом, 
в больном раю, что, верно, сотворен 
не Богом? 

При желтизне вечернего огня 
как страшно жить и плакать втихомолку. 
Четыре книжки вышло у меня. 
А толку? 

Я сам себе растлитель и злодей, 
и стыд и боль как должное приемлю 
за то, что все придумывал — людей 
и землю. 

А хуже всех я выдумал себя. 
Как мы в ночах прикармливали зверя, 
как мы за ложь цеплялись, не любя, 
не веря. 

Как я хотел хоть малое спасти. 
Но нет спасенья, как прощенья нету. 
До судных дней мне тьму свою нести 
по свету. 

Я все снесу. Мой грех, моя вина. 
Еще на мне и все грехи России. 
А ночь темна, дорога не видна... 
Чужие... 

Страшна беда совместной суеты, 
и в той ничто беде не помогло мне. 
Я зло забыл. Прошу тебя: и ты 
не помни. 

Возьми все блага жизни прожитой, 
по дням моим пройди, как по подмостью. 
Но не темни души своей враждой 
и злостью. 

                                1967