Иван Гаврилович Прыжов 
  

 К 120-летию со дня смерти автора книги 
 "История пьянства и трезвости в России"

  Часть 1

  Борис Розенфельд

Пожалуй, никто до Прыжова и после него так подробно и обстоятельно не поднимал тех проблем и вопросов, над которыми всю свою жизнь трудился писатель. Были, правда, авторы, пытавшиеся в своих произведениях отразить то или иное видение «дна» российской жизни. Но чаще всего в их работах освещалась только поверхность описываемых явлений, а не глубинные причины их возникновения, ибо авторы этих сочинений были лишь зрителями излагаемых событий. Картины мира отверженных, отображенные Прыжовым, были окрашены совсем в иной цвет, ведь все то, о чем он писал, являлось частью его собственной жизни, он был соучастником, а не зрителем нарисованных им полотен.

К сожалению, источники биографии Прыжова крайне скудны. В общей и мемуарной литературе таковые почти полностью отсутствуют. Наиболее подробнная информация содержится в его «Исповеди», т.е. в биографии, которую он написал сам. Источник этот дает нам очень много интересного и ценного материала, но пользоваться им следует с большой осторожностью. Дело в том, что документ этот был написан Прыжовым со специальной, целевой установкой, им должен был пользоваться его защитник на суде. Отсюда и нарочитое искажение писателем целого ряда моментов его жизни, особенно имеющих отношение к принадлежности Прыжова нечаевскому кружку. Следует учесть и время написания «Исповеди», автору тогда было 42 года, а о следующих 16-ти годах, т.е. до 1885 г. - о времени пребывания на каторге и в ссылке, сведений очень мало.
Не лучше обстоит дело и с его литературным наследством. Большинство трудов Прыжова разбросано по разным газетам и журналам: «Развлечения», «Филологические заметки», «Русский инвалид», «Вестник Европы», «Духовная беседа», «Голос» и др. Причем многие из них анонимны и псевдоанонимны, и для доказательства принадлежности их Прыжову следует провести специальный филологический анализ, который до сих пор не проведен. Правда, биографию Прыжова можно дополнить незначительным количеством сохранившейся его переписки с друзьями: Стасюлевичем, Краевским, Бестужевым-Рюминым и др., хранящейся ныне в С.Петербургской библиотеке им. Салтыкова-Щедрина. Помимо этого имеет место и художественное отображение личности Прыжова – карикатурное, у Достоевского в его «Бесах», где он выведен в образе Толкаченко. Общеизвестно, что в основе романа «Бесы» Достоевского заложено «нечаевское дело» и его «деятели-революционеры». Хочется напомнить, под фамилиями каких героев выведены «нечаевцы». Ставрогин (Бакунин и Спешнов), Петр Верховенский (Нечаев), Шатов (Иванов) и др. Название романа «Бесы» было дано Достоевским специально, дабы возвести всех нечаевцев в «бесы». Нетерпимость великого писателя к подобным революционным идеям и методам их воплощения в этот его литературный период общеизвестна.

Имеется и другое художественное отображение личности Прыжова. В романе Станислава Бржозовского «Зарево» выведен ряд революционных деятелей 60-80-х годов. Часть из них выведена под собственными именами, часть под вымышленными. Среди последних находится и Иван Прыжов под именем Эвариста Попова. Образ Прыжова-Попова у Бржозовского патетический, порой трагический.

Таким образом, образ Прыжова в первом случае – это негатив чистой воды (у Достоевского), в другом – легенда для потомства. Ни тот, ни другой не совпадают с реальным Прыжовым.

В 20 км от Москвы по Ленинградской (бывшей Николаевской) дороге, находится дом отдыха «Мцыри». Разместился он в старинном дворянском поместье Средниково, построенном Растрелли около трех столетий назад и принадлежавшем знаменитой дворянской семье Столыпиных. В это родовое столыпинское гнездо переселилась из Пензенской губернии бабушка Лермонтова – Арсеньева (урожденная Столыпина), когда для воспитания молодого поэта появилась необходимость в близости большого города. Уже в XX столетии владельцами Средниково были братья Столыпины – Петр Аркадьевич (убит в 1911 г.) и его младший брат Александр – известный черносотенный публицист, сотрудник «Нового времени». Тысячи крепостных принадлежали этой известной дворянской семье, и семья эта во все времена отличалась особой жестокостью по отношению к своим крепостным. В одной из таких семей села Средниково, находившегося вблизи усадьбы, родился отец писателя.

Вот как писатель сам описывает это время: «Отец мой был прежде крестьянином в селе Средниково. В этом селе барский дом на горе, а самое село Средниково под горой, и вот когда на этой горе Лермонтов воспевал мадригалы некоей Хвостовой «Вокруг лилейного чела ты дважды косу обвивала», - тогда в селе под горой дело шло совсем не о лилейном челе, а о кнуте: кнут гулял еще по плечам моей тетки и дяди - крестьян. Говорю это к тому, что первые песни, баюкавшие мое детство, были рассказы родных о прелестях крепостного кнута». Правда, ко времени рождения Ивана Гавриловича отец его уже был, как значится в документах, из «вольноотпущенных». 

Интересен формулярный список Гавриила Прыжова, составленный уже после его смерти и проливающий свет на его жизненный путь. Вот что мы читаем в этом списке: «Из вольноотпущенных. Получив домашнее воспитание, в службу вступил в Московское ополчение военной силы четвертого пехотного казачьего полка во второй батальон урядником 1812 г., 5-го августа. В походе и в самом сражении был под селом Бородиным 26-го августа 1812 г. При возвращении из Москвы неприятеля был в преследовании его за границу во внутренность бывшего герцогства Варшавского. Получив установленную в память 1812 г. серебряную медаль на основании высочайшего манифеста, уволен от оной службы 15-го октября 1814 г. Определен в Московскую Мариинскую больницу швейцаром 15-го октября 1815 г. Перемещен на вакансию писаря 3-го сентября 1817 г.» 

В должности писаря Гавриил Захарович и оставался до конца дней своих, умер 65 лет в 1858 году, прослужив в больнице 43 года. За многолетнюю беспорочную службу получил он в 1856 г. орден Владимира IV степени, дававший право на включение в дворянское сословие. Здесь же, в Мариинской больнице, как явствует из документа «Дело о дворянстве рода Прыжовых», и родился 22 сентября 1827 года его старший сын Иван. О степени нужды, которая царила в доме Прыжова, достаточно свидетельствует хотя бы следующее сообщение в «Исповеди» Прыжова. «В спальне, где я, только что рожденный, лежал с матерью, было приготовлено для меня молоко, но оно от холода замерзло, и я плакал с голоду, и так началась моя жизнь».
Теперь мы видим, что будущий автор «Нищих на Руси» стал знакомиться со своей темой с первой же минуты своего рождения. В этой же больнице и в те же годы в течение 25 лет служил врачом Михаил Андреевич Достоевский, с которым Гавриил Захарович был весьма дружен. Здесь же, в Мариинской больнице, родился и Федор Михайлович Достоевский, и его младший брат Андрей, автор интересных воспоминаний о своем детстве и обстановке, царившей в те годы в Мариинской больнице. Если в своих воспоминаниях Андрей Достоевский жалуется на темную и тесную квартиру, отпущенную его отцу - врачу, то можно себе представить, какова была квартира выслужившегося из швейцаров писаря. Впрочем, нам это известно из «Исповеди». Жалованье, положенное Гавриилу Прыжову при поступлении, - 115 рублей в год, ко времени рождения Ивана с прибавлением по 37 рублей за каждые 5 лет беспорочной службы составляло 160 рублей - сумма, на которую прожить можно было впроголодь. В 1837 г. у Гавриила было уже 4 детей. Не удивительно, что при таких условиях жизни Иван вырос мальчиком хилым, болезненным. История словно позаботилась, чтоб уже с самого младшего возраста нищета и страдания не были чужды автору «Нищих на святой Руси». Итак, из Мариинской больницы суждено было идти в Сибирь двоим – петрашевцу-Достоевскому и нечаевцу-Прыжову.

В своей «Исповеди» Иван Гаврилович Прыжов пишет о себе: «Болезненный, страшный заика, забитый, загнанный, чуждый малейшего развития, я был отдан в гимназию (1-ю Московскую), поистине лбом прошиб себе дорогу и в 1848 г. кончил курс одним из первых с правом поступления в университет без экзамена». «С правом поступления»… Прыжову скоро пришлось убедиться, какова цена этому праву. Его прошение на словесный факультет было ему возвращено с пояснением, что «не принимают по высочайшему повелению о сокращении числа студентов». Почему именно в 1848 году было «высочайшее повеление» - совершенно ясно. Напуганное французской революцией 1848 г., приведшей к свержению монархического строя, российское правительство почувствовало, что и под его ногами почва начинает колебаться. Интересно высказывание знаменитого русского историка С. Соловьева в своих «Записках» по этому поводу: «Думали, что и у нас сейчас же вспыхнет революция… Но Петербурга еще не так боялись, боялись особенно Москвы; с часу на час ждали известий о московской революции». Нужно было, следовательно, спешно принять «меры», задушить гидру революции в самом ее зародыше. И правительство России срочно принимает меры, резко сократив прием студентов на гуманитарные отделения учебных заведений, - очаги передовой мысли России во все времена, рассадник всяких революционных настроений. Началось время слежки не только за студентами, но и за передовой профессурой, время слежки и доносов. 

Прыжов писал в дальнейшем: «Начало 50-х годов было самое жестокое для умственного развития, - то было время, 
Когда свободно рыскал зверь,
А человек бродил пугливо.

Ни одной книги из-за границы, ни одного живого слова в литературе, ни одного приятеля, чтобы отвести душу, и если мы встречались, так на одних лишь похоронах Грановского, его жены, Кудрявцева, Гоголя и т.д., встречались и дивились, что еще живы». Это страшное и жестокое время коснулось, в первую очередь, студенчества Москвы и Петербурга. Отказ в приеме подействовал на Прыжова очень сильно. Вспоминая об этом через 20 лет, Прыжов говорил, что извещение это было для него «убийственнее миллиона арестов». Прыжов как бы попал в тупик. Ему был 21 год, его склонность и научные интересы уже вполне определились, для них он, больной и нищий, «лбом прошиб дорогу». Делать было нечего, и Прыжов, чтобы хотя бы иметь доступ к университету, поступает на медицинский факультет, которого запрет не коснулся. Таким образом, он имеет хотя бы право, по возможности, посещать лекции и курсы по интересующим его дисциплинам. В первые 2 года он посещает 3 и 4 курсы словесного факультета, а в третий год юридический факультет. Уже из этого одного можно заключить, что Прыжов пришел в университет со значительной самостоятельной подготовкой. Страстный эрудит, этот самоучка с юных лет был жадным читателем, и университетская библиотека в Москве, как позже и публичная в Петербурге, в значительной степени развили его любознательность. Но любознательность его была определенной направленности, а именно по линии политических, юридических и словесных наук. Такое положение не могло продолжаться долго, и уже в 1850 году Прыжов был уволен из университета. Но и после официального увольнения Прыжов умудряется посещать интересующие его курсы и лекции в течение многих лет. Уже в начале 60-х годов ему удается прослушать у Буслаева (автора капитального труда «История русской народной словесности и искусства») полный курс древней русской словесности. Прыжов никогда не порывал связи с университетом и был причастен к целому ряду кафедр более, нежели любой из официально числившихся студентов. Ни одно мало-мальски выдающееся событие в университетской жизни, будь то диспут, защита диссертации, новое издание, студенческие волнения не миновало его интересов. На многие из этих событий он откликался в печати рецензией, заметкой, статьей. Хорошую осведомленность об университетских делах не только с их парадной стороны, но и «изнутри», показывает его работа «Смутное время и воры в Московском университете», изданная лишь в 1934 году. Здесь он дает убийственную характеристику университетских заправил и делит их как «ученых» и администраторов. Ведь наряду с рядом действительно блестящих ученых, таких, как Бодянский, Грановский, Буслаев, преобладала серая масса, среди которых превалировали реакционные личности, давившие все светлое, все передовое.

В целом, конечно, не следует преувеличивать те знания, которые были почерпнуты Прыжовым в университетских аудиториях. Основными своими познаниями Прыжов обязан самому себе, или вернее тому «учителю», которого он сам себе выбрал и у которого не переставал учиться всю свою жизнь. Это народ, его т.н. низы, т.е. те самые слои, которыми менее всего занимались высокие ученые. Его университетами стали не только аудитории, книжные архивы, хранилища и библиотеки, но села и деревни, мелкие уездные города, пригороды Москвы, базары и кладбища, церкви и пивные. Здесь он получил, как он сам выразился, высшее образование: «учился, выучился и достиг высших ступеней науки – Петропавловской крепости».
Неудача с завершением университетского образования не сломила Прыжова и он, с присущей ему настойчивостью, решил продолжить свои научные занятия. Необходимо было найти такую службу, которая дала бы ему возможность, как он сам выражался, «работать и не умереть с голода», в то же время оставляя достаточный досуг для занятий любимым делом. Такую службу он нашел и в январе 1852 года приступил к ней в чине коллежского регистратора, занимая одновременно две должности – экзекутора и регистратора. Эта работа оставляла ему значительное время, да и к самой должности он относился весьма не по канцелярски. Вот описание посещения Прыжова Н.И. Стороженко, его хорошим приятелем и будущим известным шекспироведом. 

«Для первого официального визита Н.И. (Стороженко) отправился к месту служения экзекутора-писателя. Придя довольно рано, Н.И. узнал, что Прыжова еще нет; он сел, его поджидая. Через некоторое время внизу хлопнула дверь. Сидевшие в комнате – подчиненные экзекутора – как по команде поднялись с мест, выстроились в два ряда, а один из них, подняв огромный гроссбух, вышел вперед к дверям. Внезапно с шумом раскрываются двери присутствия и в них появляется сам начальник в шубе, шапке и галошах. Предводитель поднимает горе, на манер диакона, гроссбух и густым басом провозглашает: «Экзекуторство твое да помянет Господь Бог во царствии своем всегда, ныне и присно и во веки веков». «Аминь»,- отвечает приветствуемый. – «Здорово, ребята!» - «Здравия желаем, ваше экзекуторство». Театральным жестом начальник сбрасывает шубу на руки курьера, подходит к столику, где уже были приготовлены графинчик и закуска, наливает рюмку. Поднимает ее вверх с тем же приветствием, которому хором отвечают подчиненные, выпивает и с величавым жестом оканчивает: «Угощайтесь». И такая сцена повторялась изо дня в день».

Так начинался день Прыжова, заканчивался он, по тому же сообщению, «в излюбленном трактире в тесной компании с Бахусом». Если допустить, что картина, нарисованная в этом отрывке, несколько преувеличена, то другой факт несомненен: Прыжов был слаб к крепким напиткам. Здесь, конечно, неправильно было бы видеть лишь «врожденную склонность» и дефект личного порядка. Тут, как и во многих других подобных жизненных ситуациях, «биология», несомненно, оборачивается социологией. Так, вспоминая своих старых товарищей-шестидесятников, Глеб Успенский, сам жертва Бахуса, рассказывает: «Мои товарищи – люди старше меня лет на десять (т.е., заметим мы, как раз возраста и поколения Прыжова, Г.И. Успенский родился в 1840 году) почти все без исключения погибали на моих глазах, так как пьянство было почти чем-то неизбежным для тогдашнего талантливого человека… Спившихся в кругу талантливых людей было множество, начиная с такой потрясающей в этом отношении фигуры, как П.И Якушкин … Ясно сознаваемое горе заливалось сивухой самыми талантливыми людьми».

Об этом же рассказывает в своих воспоминаниях о шестидесятниках и Н.А. Лейкин. «Усиленное поклонение Бахусу считалось в ту эпоху для писателя положительно-таки обязательным… Это было какое-то бравирование, какой-то «надсад» лучших людей 60-х годов. Недоделанные реформы только разожгли желания широкой общественной деятельности, не удовлетворив их в той мере, в какой требовала душа. Наиболее чувствительные, наиболее отзывчивые в обществе, писатели видели, что та свобода, которая им рисовалась в их воображении, вовсе не такова в действительности, что личность по прежнему порабощена, что произвол по прежнему гуляет по всей матушке Руси рядом с самым беззастенчивым, самым гнусным насилием… И эти умные, эта соль русской земли, вся поголовно молодая и жизнерадостная, стала с горя пить чару зелену вина». (Под этими словами могло бы подписаться и поколение шестидесятников 20-го столетия.)
И все-таки безграничная преданность науке и любовь к народу служили Прыжову в столь тяжкой жизни маяками, придавали ей смысл и не давали возможности пойти ко дну. Здесь следует отметить, что, получая ничтожную сумму (23 р.), он сумел собрать себе прекрасную библиотеку по истории, «какую редко встретишь у любого профессора истории». Подспорье, которое он получал от печатания своих статей, рецензий, заметок, было ничтожно, ибо работы его или совсем не пропускались, или урезались значительно. Прыжов прекрасно знал книжный рынок и книжную конъюнктуру, темы его произведений были всегда актуальны. Издатели наживались на его книгах, ему же самому книги дохода практически не приносили. Характерен рассказ Прыжова об истории издания его «Нищих на святой Руси» и «26 московских юродивых».
«Как-то нечего было есть; я собрал свои заметки о нищих, накиданные на клочках, больших и малых, взял клею, склеил эти заметки и таким образом (ей-богу, не вру) сочинил книжку «Нищие на святой Руси». Рукопись я продал на Никольской типографщику Смирнову за 25 руб; он напечатал 2000 экземпляров, может и больше, пустив каждый по 50 коп. Издание распродано все. Другой раз случилось голодать (на государственной службе!), - я собрал свои заметки о юродивых (помещенные без моей фамилии в «Развлечении»), и у меня образовалась книжка «26 московских юродивых». Рукопись предложил купить Салаеву, просил 15 руб. – не дает (он был в числе озлобленных за поношение великого угодника Ивана Яковлевича). Тогда, бешеный от досады, я пошел в книжную лавку Преснова и подарил рукопись приказчику его Николаю Баркову. – «Пожалуйте рюмочку, что вы мне дарите», просил Барков. Я дал. Книжка отвратительно издана в 2000 экземпляров, пущена по 1 руб. сер., вся распродана, и я, конечно, не получил ни гроша».

Неудивительно, что при таких способах издания своих книг автор их никогда не выходил из состояния нищеты, и его письма –стон голодного человека. Так, в 1863 году, посылая Краевскому статью об азартных играх, Прыжов умолял его выслать «следуемое по расчету, не откладывая до конца месяца, ибо сижу без гроша». А в письме от 1865 г. описывает свое положение еще мрачнее: «Я, заболев тифом, пролежал в больнице, и хотя оправился, но разорился окончательно: ести-пити было нечего. Лежа в больнице с мещанами, я накидал очерк истории мещан, неизвестный никому, который и посылаю. Знаю, что вы, сколько аккуратны на деньги после напечатания статьи, столько же туги на деньги вперед, а потому вперед и не прошу, - а прошу всепокорно об одном – поместите статью как можно поскорее, через день или два, и тотчас же вышлите мне деньги или записку на Базунова: у вашего покорнейшего слуги не только нет еще ни чаю, ни сахару, но даже хлеба и дров».

Так, судорожно перебиваясь изо дня в день, Прыжов прослужил все-таки в Гражданской палате 14 лет. 
Он делал неоднократные попытки сменить работу и переехать в Петербург, где его соблазняла возможность занятий в публичной библиотеке. Но из его попыток ничего не получалось. Об этом Прыжов сам рассказывает: «Одна дама… фрейлина Евгения Лачинова дала мне из Москвы в Петербург письма к своим близким родным – к Ланскому (министру внутренних дел), к министру финансов ( не помню фамилию – кажется Шихматов) и к графу Толстому (прокурор св. синода), но первый, продержав в ноябре три часа в холодной зале на Аптекарском острове, хлопнул дверью и ушел, второй сделал почти то же, а третий послал к своему правителю дел, но сей бесцеремонно потребовал за место 1000 рублей…» Волей-неволей приходилось служить в палате, хотя бы на хлеб заработать, но и эта работа была потеряна в 1867 г. по причине закрытия палаты. И здесь, выражаясь языком Достоевского, Прыжов из бедности скатился в нищету.

Вернемся вновь к «Исповеди». Прыжов рассказывает: «Целью моих трудов было проследить все главные явления народной жизни, и каждое из них с первых следов их существования и вплоть до нынешнего дня… Позволяю себе думать, что подобная смелость не только была по силам мне, но даже отчасти была исполнена. Материал у меня собран был настолько, что я уже мог его распределить, именно на шесть больших томов (от 40 до 50 печатных листов): 1) народные верования (в первые дни культуры, в средних веках, теперь); 2) социальный быт (хлеб и вино, община и братство, поэзия, музыка и драма); 3) история русской женщины; 4) история нищенства в России; 5) секты, ереси, расколы и 6) Малороссия». Программа, как мы видим, необычайно обширная, даже грандиозная. В сравнении с этим проектом все напечатанное Прыжовым является лишь ничтожной частью. Следует подчеркнуть – напечатанное, ибо написано Прыжовым значительно больше, чем ему удалось напечатать. Вспоминая свои ранние литературные замыслы, Прыжов рассказывает, что ему «страшно хотелось написать три вещи: а) поп и монах как первые враги культуры человека, б) историю крепостного права, преимущественно по свидетельству народа, и в) историю свободы в России. Первая работа была уже написана и отдана (по невинности души) в цензуру, откуда насилу ее воротил. Это – «Алеша Попович», историческое исследование… От второй я отказался, как от вещи немыслимой, а третью оставить не мог и уже кое-что написал, предполагая со временем хорошенько обделать и напечатать за границей. Мой брат, тогда учившийся рисованию (теперь архитектор), нарисовал, по моей мысли, следующую виньетку к первой тетради истории свободы: кругом шел бордюр из цепей, а по четырем углам были нарисованы виселица, топор и плаха, кандалы и плети и … Петропавловская крепость».
Ни одна из названных 3-х работ света не увидела: первые две переехало колесо российской цензуры, последнюю автор сжег сам, когда после ареста в 1862 г. своих друзей Алексея Козлова, Челищевой и Александра Котляревского ждал ареста и сам. Тогда же он уничтожил «тысячи похабных сказок про попов и монахов», лично им собранных из уст народа во время скитаний своих по деревням и уездам Московской, Тверской, Владимирской губерний. Прыжов в своих работах был не только историком, но, в первую очередь, бытописателем-этнографом. Он являлся пионером того движения, которое уже позже получило название «хождение в народ» и в 70-х годах стало массовым.

Сложности, с которыми приходилось бороться Прыжову, я имею в виду в первую очередь цензурные преграды, не обескуражили его. Часто Прыжов применял обходной маневр. Если не удавалось напечатать целое произведение, он, по возможности, издавал его частями. Так, книга «Алеша Попович» - историческое исследование, не была пропущена цензурой, зато другая его вещь – «Житие Ивана Яковлевича» все же увидела свет. «Тысячи похабных сказок про попов и монахов» были уничтожены, но Прыжову удалось без своего имени напечатать в «Развлечениях» целый ряд статей под общим заголовком «Юродствующее племя». Впоследствии все эти статьи, а также «Житие Ивана Яковлевича» ему удалось объединить в одной книге «26 Московских дур и дураков» без своего имени. А вот как сам Прыжов рассказывает о написании им одного из 26 очерков, входящих в эту книгу. «Житие Ивана Яковлевича» … помогло мне открыть целый мир неслыханного фанатизма, невежества и разврата, какого не найдешь и у дикарей, и все это на лоне московского православия. Я и прежде знал много кое-чего, но теперь ужаснулся, и чтоб окончательно исследовать этот мир, я облекся в рубище, в суму и с целой ордой ханжей (штук 150), в том числе девочек, сманенных ханжами для продажи, пошел в поход по монастырям. Тут было жесточайшее пьянство, богохульство, живая торговля невинностями, фанатические рыкания, песни, молитвы, истерики, чтения писаний и колдовские заклинания. Последствием этого была книжка о юродивых».

После издания этой книги против Прыжова в желтой прессе поднялась целая компания – ополчились те, кто в юродстве и кликушестве видели или хотели видеть «замечательное проявление истинно народного духа». В защиту «пророка» Ивана Яковлевича и таких же 25 других «пророков» и «пророчиц» выступили не только явные мракобесы, но и такие народолюбцы, как известный поэт Аполлон Григорьев, Аксаков (писатель, публицист, журналист, газетный деятель, сын известного писателя Сергея Аксакова).

К этому времени относится ряд работ Прыжова, которые представляли бы огромный исторический и литературный интерес, но которые так и не увидели свет, - это «История русской женщины», «История крепостного права», «История свободы». Изданная в 1862 г. книга Прыжова «Нищие на святой Руси» является лишь малой частью задуманной работы. Прыжов предполагал расширить эту книгу в дальнейшем, но и в урезанном виде в ней очень много интересного материала. К сожалению, все без исключения труды Прыжова дошли до нас в усеченном виде.

         Продолжение в номере №9