Минуло 180 лет со дня казни декабристов Пестеля, Сергея Муравьева-Апостола, Бестужева-Рюмина, Рылеева и Каховского.

В тот или иной исторический момент отношение к декабрьскому восстанию, имевшему место 14 декабря 1825 года при восшествии на престол императора Николая I, всегда являлось отражением политических позиций официальных властей. Если в предреволюционный период, то есть до 1917 года, декабрьское восстание представляли как результат деятельности существовавших в то время в России тайных политических обществ, и посему все связанное с ним сводилось к истории этих политических обществ, то в период коммунистического правления событие это преподносилось как восстание против самодержавия и крепостничества.

О декабрьском восстании существует обширная литература, изданная как в предреволюционный период, так и в годы советской власти. Огромный пласт ее составляют мемуары, среди которых преобладают воспоминания самих декабристов, неоднократно переиздававшиеся. Наряду с ними наличествуют воспоминания лиц, не входивших в окружение декабристов и имевших косвенное отношение к декабрьским событиям. Эти порой малозаметные материалы, промелькнувшие зачастую в каком-либо провинциальном издании, представляют, между тем, значительный литературный интерес.

Поколению россиян, проживавших на Украине и обучавшихся в 30-е годы минувшего столетия, довелось пользоваться хрестоматией, выпущенной в 1925 году ГИЗ Украины. Продержался учебник этот недолго, он был изъят и уничтожен, ибо целый ряд авторов и их работ, помещенных в хрестоматии, перестали вписываться в ужесточавшуюся с каждым годом большевистскую политическую идеологию. В числе материалов, напечатанных в этом учебнике, на стр. 210-216 была помещена часть монографии В.Алгасова «Декабризм и декабристы. 1825-1925 гг.», которая представляла из себя воспоминания одного из полицейских надзирателей, присутствовавших по долгу службы при совершении казни декабристов 13 июля 1826 года. 

Воспоминания эти, обнаруженные В.Алгасовым в секретных архивах царского охранного отделения, и были использованы им в своей работе. Изложенный в форме диалога, рассказ этот не был подвергнут редактированию и ведется живым языком свидетеля событий 13 июля 1826 года, что делает его намного увлекательней и интересней для читателя. Вот текст этого рассказа:

«Получаю я предписание явиться к Княжнину, тогда он обер-полицмейстером был. Ну, думаю, вот тебе и раз! Попался. А сам не знаю, что сделал? Прихожу туда и смотрю: там еще четверо тоже помощников надзирателей: Дубинкин, Попов, Богданов и Карелин.
Выходит Княжнин. Нас так и обдало. Со страху одурели просто. Поклонились ему кое-как, ждем, что будет.
– Господа, - говорит нам Княжнин, - я считаю вас за хороших офицеров, исправных, дельных и скромных, как должны быть настоящие хорошие полицейские офицеры, знающие свое дело и обязанности.
Мы поклонились. С души-то, знаешь, поотлегло.
– Я, - говорит Княжнин, - вас из всех выбрал. Помните это. Отправляйтесь к Подушкину, плац-майору, в крепость и явитесь к нему. Вы поступаете в его распоряжение. Отправляйтесь.
Пошли мы. Приходим в крепость, явились к плац-майору Подушкину, говорим: «Честь имеем явиться, присланы от господина обер-полицмейстера в ваше распоряжение». – «Хорошо, - говорит, - господа, подождите…» Через несколько времени приходит священник Петр Николаевич Мысловский, протопоп Казанского собора. Тут только мы узнали, в чем дело, что ночью назначена казнь…

Подошел он к нам, а на нас напал такой страх, хуже, чем у Княжнина. Дело-то было не шуточное. Сидим все мы такие бледные, дрожим. На кого ни взглянешь, просто лица нет ни на ком, на себя посмотришь в зеркало – то же самое. Точно нас самих к смерти приговорили. Страшно. Ночь-то, я тебе говорю, прелесть какая. А после того, как узнал я, что казнить будут, взглянешь на эту ночь, и еще тошнее станет на душе… Просто плакать хочется.

Так прошло несколько часов. Вышел от осужденных Мысловский. Он был очень расстроен, плакал. Бестужев, Муравьев и Рылеев исповедовались и много с ним говорили, раскаялись.
К Пестелю приходил пастор. Мысловский хотел и его напутствовать, но он отказался, а Каховский исполнил христианский долг как бы по принуждению. Не хотел чистосердечно раскаяться. А эти трое исполнили как следует христианскую обязанность, в особенности Рылеев. Он заставил плакать священника и отдал ему для жены и дочери медальон и крест…

В полночь начали съезжаться в крепость начальствующие лица: Павел Васильевич Кутузов, тогда он был генерал-губернатором, жандармский шеф, полицмейстеры. Много приехало. Пошла такая суета, что ужас. Знаешь, приготовления эти. Надобно тебе сказать, что и прежде все с виселицею бились, никак не могли найти, кто бы взялся строить ее. Как ты будешь ее строить, когда весь век не видал? Взялся за это Постников, полицмейстер.

Так виселицу-то и эшафот строил Постников и при нем архитектор, забыл его фамилию, немецкая. Виселицу строили где-то в тюрьме, потом разобрали и ночью должны были привезти в крепость. Только, братец ты мой, долго не везут. Такая пошла суматоха. Генерал-губернатор Кутузов из себя выходит просто… Наконец привезли виселицу, начали ставить. Не так ли что-то было сделано или забыли что, не знаю; говорили потом, что будто перекладина пропала, а кто их знает, вряд ли правда. Как ей пропасть? Что-нибудь там, может, повредилось, это другое дело. Только надобно было починку произвести. Копались с виселицей долго. Как ни понукали, как ни спешили, а все уже дело-то подходило ко дню. В 4 часа еще виселицу ставили…

Ввели нас в коридор, с нами был полицмейстер Чихачев. Вслед за нами офицер привел двенадцать человек солдат Павловского полка, с заряженными ружьями и со штыками. При исполнении казни был один только Павловский полк. Других полков солдат я не видел. Привели двух палачей.
– Господа, выньте свои шпаги, - сказал нам Чихачев.
Мы переглянулись: зачем понадобились наши шпаги?
У меня была старая шпажонка, ржавая, с изломанным концом. Известно, у нас в полиции шпаги, собственно, для того только, чтобы вот висели для порядка сбоку и больше ни для чего. Я, признаться, своею, бывало, в печке мешал, уголья подгребал, и у меня конец был совсем обожжен. Когда я вытащил шпагу, Чихачев захохотал.
– Ну, - говорит, - воин. Нечего сказать! Посмотрите-ка какой! Прелесть! Шпага-то… Шпага! Я думаю, и крысы ею не заколешь.

Я был очень рад, что моя неисправность произвела только смех. Могло и достаться. Конечно, кто мог предвидеть, что нам придется вынимать шпаги? Их у нас никогда не смотрел никто. Висят себе сбоку да висят. Отворили двери казематов и позвали преступников. Крикнули: «Пожалуйте, господа». Они уже были готовы, и вышли в коридор. Руки и ноги их были связаны так, что руки были опущены вдоль туловища, а ногами они могли делать самые маленькие шаги. 

– Ну что же, они были бледны, встревожены?
Удивительно, братец ты мой, нисколько. Совершенно спокойны. Вот как мы с тобою говорим. Точно будто шли не на смерть, а выходили вот в другую комнату, закурить трубку… Мы двигались вперед медленно, едва переступая, потому что преступники со связанными ногами не могли почти идти. Когда мы перешли мост на кронверке, то увидели там солдат с ружьями, толпу преступников и два эшафота. На одном была устроена виселица. Тут я раз в жизни и видел виселицу. Это просто, братец мой, качели. Знаешь, как качели делают на двух столбах с перекладиной? Ну, вот тебе и виселица. Качели. Только вместо доски к перекладине на веревках людей подвесят. Иной, кто не знал, что тут делается, подумал бы, что тут очень весело. На кронверке во все время играла музыка Павловского полка. Я тебе говорю, погода была чудная, а тут солнце всходит, и музыка играет…

– Что же виселица, не была готова?
– Виселица-то была готова, за нею дело не стало, а сперва исполняли приговор над остальными: снимали с них платье на эшафоте, надевали на них арестантское, ломали над головами шпаги, и все это, известно, лишало дворянства и чести; шельмовали, как тогда законом было постановлено… Потом на них надели такие мешки, которыми они были закрыты от головы до пояса. На шеи им на веревках надели аспидные доски с именами и виною их. Мы опять построились в порядок для шествия на эшафот под виселицу. Надо тебе сказать, что под самой перекладиной был сделан возвышенный помост, на него надо было идти по деревянному, очень отлогому откосу. Мы пошли. Чихачев был при нас: это было в его команде.
– Но в это момент, когда на них надевали мешки, они побледнели? В них виден был страх?
– И ничего таки, братец мой. Я смотрел на них. Ведь вот стоял, как от тебя. Первый стоял Карелин против Пестеля, я против Рылеева, потом Попов против Муравьева, Богданов против Бестужева и Дубинкин против Каховского. Мы могли хорошо видеть их лица. Они были совершенно спокойны, но только очень серьезны, точно как обдумывали какое-нибудь важное дело. Да ведь минута была серьезная, приготовлялись ведь к смерти. Взглянули они последний раз на небо, да так жалостливо, что у нас вся внутренность перевернулась, и мороз подрал по коже.

Ты вот не поймешь этого, что это было, а я рассказать не могу. Ну, как я тебе расскажу? Мешки им очень не понравились, они были недовольны, и Рылеев сказал, когда ему стали надевать мешок на голову: «Господи, к чему это?»

Палачи стянули им руки покрепче. Один конец ремня шел спереди тела, другой сзади, так что они рук поднимать не могли. На палачей они смотрели с негодованием. Видно, что им было крайне неприятно, когда до них дотрагивались палачи…

Когда свели нас с эшафота, то поставили тут же, возле. На шеи преступникам надели петли, и помост, на котором они стояли, опустился из-под ног. Так это было уже устроено. Они повисли и забились, заметались. Тут трое средних и сорвались. Веревки лопнули, они и упали вниз. Только на краях остались висеть Пестель и Каховский. Ну, как они упали, так разбились в кровь, ведь, сам посуди, упали-то с размаха. 
Кутузов сперва прислал адъютанта, а потом и сам лезет, кричит, ругается, что это такое?
– И повесить не умеют! – кто-то крикнул из сорвавшихся, кажется, Рылеев.
– Вешать их, вешать скорее! – кричит Кутузов. И, Боже ты мой, стал тут кричать и ругаться. Подняли опять помост и вновь накинули петли. В это время, когда помост был поднят, Пестель и Каховский опять достали до него ногами. Пестель был еще в это время жив и, кажется, начал немного отдыхать…
Тут некоторые стонали, должно быть, от ушиба и боли. Их повесили опять. А говорят. Вешать в другой раз не следовало. Это тоже Кутузова вина. 

За рвом было немного народу. Рано было, и никто ничего не знал: оттого и не собирались. Народ тоже это зашумел что-то. Кутузов на них закричал, а музыка еще громче стала играть.
– Что же она играла? Похоронный марш?
– Нет, простые марши играла и разные штуки. Прошло этак с полчаса, доктор говорит, что они давно померли. Велели их снимать. Сняли. Братец ты мой, у всех вылезли предлинные языки, лица были синие такие, почти черные. Их сложили на телегу и сдали полицмейстеру, полковнику Дершау, он был назначен хоронить их.

На день тела поставили в сарай на кронверке же. Виселицу живо разобрали. Тут и нас отпустили. Чтобы не делать наряда, Дершау велел мне, Богданову и Дубинкину явиться к нему вечером.
Пошли мы. На дороге встретился со мною брат. Он, надобно тебе сказать, все прежде приставал, спрашивал меня, когда и где будут наказывать за бунт. Я ему говорил, что об этом, верно, будет объявлено, и вешать будут на площади, где они бунтовались. Мы тогда все так думали. Встретил меня брат с такой претензией: что же ты, говорит, не сказал? А я и говорю: я и сам не знал.
– Где же их похоронили?
– А вот где. Знаешь ты Смоленское кладбище?
– Ну, знаю.
– Там есть немецкое кладбище, а за ним армянское. Тут есть такой переулочек налево. Вот мимо армянского кладбища и идти до конца переулка. Как выйдешь к взморью, тут и есть. Тут их всех и похоронили. Ночью вывезли с конвоем, и мы тут шли. Распоряжался Дершау. Там потом 4 месяца караул стоял»…

В тот же день генерал-губернатор Голенищев-Кутузов, лично руководивший казнью, доносил государю:

«Экзекуция кончилась с должной тишиной и порядком как со стороны бывших в строю войск, так и со стороны зрителей, которых было немного. По неопытности наших палачей и неумению устраивать виселицы, при первом разе трое, а именно: Рылеев, Каховский и Муравьев сорвались, но вскоре опять были повешены и получили заслуженную смерть, о чем Вашему Императорскому Величеству всеподданнейше доношу.

13 июля 1826 г.»

* Владимир Александрович Алгасов (Бурдаков) (1887 - 1938) – принадлежал к ведущей революционной когорте. Во время октябрьского переворота – председатель ЦК объединенной РСДРП. Был наркомом первого советского Совнаркома. Расстрелян 3-го октября 1938 г. Реабилитирован в мае 1957 г.
* Павел Васильевич Голенищев-Кутузов (1772-1843)
* В истории различно отмечено замечание Рылеева, произнесенное им после падения с виселицы:
 «И так скажут, что мне ничего не удавалось, даже умереть»,
 «Проклятая земля, где не умеют ни составить заговор, ни осудить, ни вешать».
 «Я не ожидал, что меня два раза повесят». 

Шницер.  «Русская история при императорах Александре и Николае», 1847г.