Владимир Голицын

  "1991"

Конец истории?

В 1981 году в Самиздате появился анонимный трактат «Польская революция: исследование событий, связанных с возникновением и запрещением профсоюза «Солидарность», оставшийся неизвестным большинству потенциальных читателей, за исключением дикторов радио «Свобода». Сами же события и их развязка – введение режима чрезвычайного положения в Польше «Военным комитетом национального спасения» - для многих тогда встали в один ряд с «венгерским мятежом» и «пражской весной», как еще одна безнадежная попытка сразиться с драконом. Незаурядно проницательный автор, напротив, увидел в них симптом скорого краха европейского коммунизма, и, после описания танков и военных патрулей на погруженных во тьму улицах ночного Гданьска, завершил свое сочинение словами: «Они сами начали свой последний и решительный бой …». Слова оказались пророческими: бой оказался для коммунизма, каким мы его знали, последним, и через десять лет, в августе 1991 года, был бесславно проигран московскими коллегами варшавских комитетчиков под анекдотический аккомпанемент «Танца маленьких лебедей». 
 
Сбывшиеся пророчества, однако, не без подвоха. У дракона много голов, старую химеру сменяют сонмы новых, а на поле недавней битвы уютно только мародерам. Даже пророкам, не говоря о простых людях, несвойственно обставлять желаемое оговорками и условиями, необходимыми для того, чтобы оно сбылось именно в том виде, как хотелось бы. Желая большого и светлого, кому придет в голову оговаривать, чтобы оно не оказалось рекламным щитом с изображением белоснежного унитаза?
 
Не удивительна эйфория, охватившая в 1991 году не только многих тогда еще советских людей, но и весь мир. Казалось, что теперь, когда фобиям холодной войны положен конец, а над Россией восходит прекрасная заря демократии, власти закона и волшебной руки рынка, во всем мире и окрестностях наступит всеобщая благодать. Или, говоря другими словами, «Конец истории», как назвал свою нашумевшую статью один японский автор, имея в виду полную и окончательную победу Западного Добра над Мировым Злом. 
 
Не более удивительно, что эйфория быстро развеялась. После балканских войн конца прошлого века, после 11 сентября 2001 года, новой афганской войны, после Ирака и Ливана, смешно на Западе рассуждать о конце истории. А в России нередко и все чаще приходится слышать сакраментальное «За что боролись, на то и напоролись» из самых неожиданных уст; многие из тех, кто активно содействовал поражению ГКЧП, едва ли этого не стыдятся или чувствуют себя жестоко обманутыми.
 
И все же, и все же… Несправедливо судить прошлое (да и себя, тогдашнего) с позиций нынешнего опыта, с его многими печалями. «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые» - это, разумеется, поэзия, если подумать о том, сколько таких блаженных породил двадцатый век в одной только России. Но даже на фоне двух мировых войн и Октябрьского переворота 1917 года, 19-22 августа 1991, по непосредственному значению для судеб современного мира, несомненно, событие незаурядное. Волею обстоятельств времени и места, а отчасти и личного хотения, мне довелось наблюдать его изнутри Белого Дома. 
 

За выживание и развитие…
 
По образованию я – математик, и по роду основной деятельности – программист. Так же, как и многие другие в то время, я оказался вовлечён в политическую и государственную деятельность, хотя до того о ней даже и не помышлял. 
 
В Белый Дом я попал по знакомству, благодаря Сергею Адамовичу Ковалеву, с которым мы познакомились в декабре 1984-го года, когда он, отбывши семилетний лагерный срок и трехлетнюю магаданскую ссылку, вынужден был купить дом в Калинине, ибо в Москву, к семье, путь ему был заказан. Помимо прочего, было у нас и то общее, что оба мы, как никак, были тверскими домовладельцами, и часто помогали друг другу по части ремонтных дел. Работал Сергей Адамович пожарником и ночным сторожем в тверском драмтеатре, и по ночам иногда почитывал статьи и диссертации, присланные ему на отзыв учениками и коллегами (когда-то он начинал свой жизненный путь как биолог, автор одной из первых математических моделей миокарда). Следили за ним тщательно, и за пределы Твери выезжать он не мог. 
 
В конце 1986 года политический климат в стране начал сначала почти незаметно, а потом все стремительнее меняться, «процесс пошел». Первой заметной вехой стал знаменитый телефонный звонок Горбачева Сахарову 15 декабря 1986 года. Вернуть же Сахарова из горьковской ссылки было решено еще 1 декабря, на закрытом заседании Политбюро. Почти сразу вслед за тем, в начале 1987 года, началась кампания по освобождению политзаключенных. Дошла очередь и до Сергея Адамовича; в конце 1987 года ему разрешили временно прописаться в Москве (в собственной квартире!). 
 
По всей стране начали возникать общественные организации разных калибров и направлений. Часть их находилась под явной или неявной опекой начальства – чекистского и партийного, стремившегося с самого начала взять под контроль нарождающуюся стихию. По распространённому мнению, ЛДПР (партия Жириновского), тогда именовавшаяся «Либерально-демократической партией СССР», была из таких. Но многие явились на свет благодаря исключительно частной инициативе энтузиастов (например, «Мемориал»). Разумеется, Сергей Адамович с головой окунулся в это брожение. По мере сил и возможностей, пытался не отставать и я, часто наезжавший ж Москву по служебным делам (будучи в то время начальником сектора в Калининском СПКБ АСУ, имевшем тесные связи с Институтом Проблем Управления АН СССР).
  
Надо сказать, что в кругу старых диссидентов в то время начал назревать раскол по линии отношения к «перестройке». Многие считали, что это есть всего лишь лукавая и лицемерная игра властей, и всякое участие в ней абсолютно недопустимо. Другие, подобно Сергею Адамовичу, были готовы видеть в «перестройке» зерна благих намерений и признать за ней право на «презумпцию невиновности», пока не будет доказано обратное. Подробно эта позиция «осторожного сотрудничества с властями» изложена в статье Л.И.Богораз, В.Г.Голицына и С.А.Ковалева «Политическая борьба или защита прав?», опубликованной издательством «Прогресс» в 1989 году в сборнике «Погружения в трясину». (Моя роль свелась, главным образом, к литературной обработке и связному изложению мыслей Сергея Адамовича и Ларисы Иосифовны).
  
Одним из причудливых цветов того времени был «Международный фонд за выживание и развитие человечества», основанный в начале 1987 года с благословения Горбачева, по инициативе академика Велехова; учредительное заседание фонда состоялось в начале 1988 года. Как всякая потемкинская деревня, задуман фонд был с размахом. Совет директоров пестрел важными именами: академики Велихов, Сагдеев и Лихачев; Роберт Макнамара (министр обороны в администрациях Кеннеди и Джонсона); Джером Визнер (советник по науке при Эйзенхауэре и Кеннеди); Сьюзен Эйзенхауер (внучка президента); митрополит Питирим (начальник издательского отдела Московской Патриархии) ... Пригласили и Сахарова, о чем можно прочесть в его воспоминаниях («Горький, Москва, далее везде …»). Тот согласился в надежде, что фонд может содействовать разработке проблем, его волновавших (подземная ядерная энергетика, права человека), но со временем понял, что фиалки пахнут не тем: бюрократическая структура фонда для этого мало пригодна, а сам он – лишь парадная вывеска и средство привлечения западных пожертвований. 
  
Во всяком случае, в фонде был создан Комитет по правам человека с Сахаровым во главе и организована «Международная проектная группа по правам человека», которая как-то сама собой стал именоваться «советско-американской». Советский состав группы вышел довольно пестрым, в духе того времени. Диссиденты (В.И.Бахмин, С.А.Ковалев, А.П.Лавут, Б.М.Чернобыльский) соседствовали с сотрудниками Института государства и права АН СССР (Н.Ю.Беляева). От американцев там были: Э.Клайн (Edward Kline), президент нью-йоркского издательства им. Чехова, выпустившего в свет первое полное собрание сочинений Мандельштама; Л.Липсон (Leon Lipson), профессор школы права в Yale University; Э.Блейн (Andrew Blane), славист, почетный профессор университета города Нью-Йорк; К.Фицпатрик (Catherine Fitzpatrick), член Международной комиссии. Председателем группы с советской стороны стал Ковалев, привлекший к ее работе и меня. 
  
Работа, на первых порах, свелась к рутинной переписке между советскими и американскими «подгруппами» и выработке планов на будущее. Заниматься ею - переводить приходившие из США письма и документы с английского на русский и доводить их до сведения других членов группы - выпало, в основном, мне. В этом качестве мне не раз довелось потом бывать в штаб-квартире фонда, где царила густая атмосфера советского присутственного места, несмотря на то, что половина сотрудников были американцы. Но она же доставило мне счастливую возможность лично познакомиться с Андреем Дмитриевичем и Еленой Георгиевной, встречаясь с ними на их московской квартире по делам группы. 

На площади Сахарова…
  
На начало ноября 1988 года было назначено очередное заседание совета директоров фонда, на сей раз в Нью-Йорке. Должен был ехать туда и Андрей Дмитриевич, для которого это была первая зарубежная поездка в жизни. Поездке этой Горбачев придавал большое пропагандистское значение. Важна она была и для фонда, видевшего в имени Сахарова приманку для сбора средств. Незадолго до назначенной даты Андрей Дмитриевич потребовал, чтобы его сопровождали советские члены проектной группы, с тем, чтобы встретиться со своими американскими коллегами. 
 
На этом месте бюрократическая машина фонда забуксовала в поединке с более многоопытной советской. Сахаров улетел в США 6 ноября, а мы часами и днями просиживали то в штаб-квартире фонда, то в приемной Московского ОВИРа, в то время как где-то в верхах шла бесконечная череда согласований. Причина бесконечных проволочек была очевидна – никто из чиновников не хотел брать на себя ответственность. Потребовались несколько резких заявлений Сахарова и усилий Елены Георгиевны, чтоб сдвинуть дело с мертвой точки. Но когда сдвинулось, оно понеслось вскачь. Где-то около семи вечера, через два часа после окончания рабочего дня, мы получили международные паспорта в ОВИР МВД СССР, вотчине грозы «отказников» генерала Кузнецова (в моем случае, это было сделано в нарушение всех правил, ибо я был прописан в Калинине, а не в Москве). Оттуда – прямиком в консульский отдел посольства США, в тот день тоже работавшего вне всякого графика, чтобы выдать нам въездные визы, причем консульские клерки плохо понимали, из-за чего разгорелся такой сыр-бор. Наконец, уже в десять вечера, в центральные кассы Аэрофлота, за билетами. Легко представить ошеломление моих калининских коллег и подчиненных, имевших мало понятия об общественной составляющей моей тогдашней жизни, когда они узнали причину, по которой я не вернулся из очередной командировки вовремя …
 
Первый пункт остановки в США - Вашингтон. Поселили нас вместе с Сахаровым, в той же гостинице «Мэдисон», в паре-другой кварталов от Белого Дома, весьма дорогом и помпезном ампирном заведении, привыкшем принимать у себя президентов и шейхов.
 
Пребывание в Вашингтоне, а потом в Нью-Йорке вышло весьма напряженным. Мероприятия, по-здешнему - public events, шли сплошной чередой. Разумеется, главный интерес для публики был в Сахарове, но и нам кое-что перепало от его славы, тем более что имена Сергея Адамовича Ковалева и Александра Павловича Лавута были многим хорошо известны сами по себе. Помню, как на каком-то приеме a la furshet мне пришлось на варварском английском языке объяснять Дэвиду Рокфеллеру особенности текущего политического момента в СССР. По-моему, он остался доволен – то ли моими объяснениями, то ли бокалом вина, из которого то и дело прихлебывал микроскопическими дозами. Именно тогда состоялись два первых и единственных интервью в моей жизни, вместе с Ковалевым и Лавутом, организованные Л.М. Алексеевой на радио «Свобода» и «Голос Америки».
 
Среди мероприятий по линии проектной группы было посещение тюрьмы (к сожалению, не помню ее названия) в штате Вирджиния, в нескольких десятках миль от Вашингтона. Мы побывали в корпусе строгого режима, где содержались приговоренные к пожизненному заключению; пообедали в столовой для надзирателей; беседовали и с заключенными (переводчик у нас был свой), и с начальником тюрьмы. Особенный интерес экскурсии заключался в том, что у большинства экскурсантов был собственный и весьма богатый опыт тюремной жизни. Плюсы и минусы советских и американских тюремных условий (на которых здесь не место останавливаться) для них были как на ладони с первого взгляда. 
 
Побывали мы и на тюремной молочной ферме, где работали осужденные за мелкие преступления, и те, у кого кончался срок. Располагалась она на идиллических заливных лугах в долине Потомака. Никакой колючки, только аккуратные столбики по периметру, предупреждающие, что beyond this point стрельба ведется без предупреждения. На самой ферме – непривычная чистота и отсутствие привычных запахов. Все пахнущее тут же автоматически смывается в бетонные желоба и удаляется из помещения. При нас вернулся с обеденного перерыва главный животновод, почему-то в костюме и белой рубашке с галстуком, и прямо поверх натянул рабочий комбинезон с резиновыми сапожками. Конечный продукт был сразу готов к потреблению; надоенное молоко пропускалось сквозь специальный агрегат, выполнявший необходимые санитарные процедуры и расфасовывавший его в стандартные бумажные пакеты. 
 
Запомнился также визит в советское посольство, в котором участвовали Велехов, Сагдеев, Сахаров, Питирим и проектная группа. Послом был Дубинин, дипломат старой громыкинской выпечки (других тогда и не было). Явственно сквозила неловкость и растерянность старых служак – от охранников на входе до самого посла, не знавших, с какого бока подойти к небывалым гостям. Особую пикантность ситуации придавало то, что посольство располагалось на площади имени Сахарова. Вообще-то это была 16-я улица (16th Street), но в начале 80-х вредные местные власти переименовали тот квартал, где находилось посольство, в Sakharov Plaza и укрепили на соседнем столбе соответствующую вывеску. Она там и по сей день, хотя российское посольство давно переехало в новое здание. 
 
Но привыкаешь ко всему, да и дипломатическая выучка – не шутка. После того как все расселись по креслам в приемной зале и завязался разговор, напряженность постепенно растаяла. Из разговора запомнились дискуссии между Сахаровым и Сагдеевым. Первая касалась космических исследований. Разумеется, Сахаров - человек, внесший немалый вклад в фундаментальную космологию, не отрицал их важности. Но на фоне огромного числа насущных земных проблем он считал такие исследования, весьма дорогостоящие, недопустимой и аморальной роскошью. Позиция Сагдеева (тогда готовившего экспедицию на Марс) была обычной для ученого, стремящегося удовлетворить свое научное любопытство. Любопытно и несколько неожиданно для церковного иерарха, к Сагдееву присоединился и Питирим (его доводов не помню).
 
Второй темой, вызвавшей разногласия, была ядерная энергетика. Сахаров скептически относился к шумной кампании за ее запрещение, усилившейся после Чернобыля, полагая, что в условиях неизбежного истощения земных ресурсов без нее не обойтись (в близкое рождение термоядерной он не верил). Понимая в то же время очевидную опасность и ненадежность нынешних АЭС, он предлагал не отказываться от них, а просто строить их достаточно глубоко под землей. Возражения Велехова и Сагдеева сводились к тому, что такое решение в принципе возможно, но непрактично ввиду дороговизны. 
 
Ну и конечно, особняком от деловой части стояли встречи со старыми друзьями и знакомыми, давно и далеко не всегда по своей воле уехавшими в США, с которыми мало кто надеялся встретиться в этой жизни.
 
В первый день по возвращении, зайдя в продмаг, поймал себя на мимолетной мысли: «Куда все подевалось?» 

ЧП до ГКЧП
 
1989 год вышел пестрым и напряженным. В феврале завершился вывод «ограниченного контингента советских войск» из Афганистана. В марте прошли выборы в союзный парламент горбачевского созыва, а в мае-июне вся страна на какое-то время прильнула к экранам телевизоров, впервые воочию лицезрея открытый, почти без ретуши, политический театр, разыгрывавшийся на Первом Съезде народных депутатов - род кофейной гущи, по которой многие пытались угадать, куда на сей раз повернет колесо истории. 
 
В Восточной Европе начался период бескровных «бархатных» революций. В Польше снова мощно вышла на политическую сцену «Солидарность»; премьер-министром стал советник Валенсы по экономическим вопросам Мазовецкий. Президентом Чехословакии выбрали Вацлава Гавела, еще недавно – опального драматурга и тюремного сидельца.
 
Разумеется, я тоже смотрел телевизор, читал газеты и участвовал во всякого рода публичных собраниях тех лет, встречаясь со множеством старых и новых лиц. Но этот год запомнился, прежде всего, разнообразными издательскими делами и проектами, многие из которых либо так и остались в области чистых идей, либо осуществились лишь наполовину. Среди них один проект, лишь отчасти издательский, стоит особняком - проект закона «О чрезвычайном положении» (одновременно это было и первое крупное предприятие, свершенное под эгидой проектной группы). 
 
К тому времени (конец лета 1989 года) карта страны уже полыхала горячими точками. Приходилось гадать, на какие меры решится начальство, если история крепко наступит ему на хвост. При этом в СССР не было законодательных актов, четко регулирующих допустимые действия властей в случае действительной, или пусть даже мнимой, необходимости восстановления правопорядка на отдельных территориях или в масштабе всей страны. Сахаров, уже народный депутат СССР, считал разработку такого акта первоочередной задачей и попросил Ковалева, как председателя проектной группы, этим срочно заняться. 
 
В работе приняли участие как юристы, специалисты по государственному праву и адвокаты (С.А.Лезов, Э.М.Аметистов, Б.А.Золотухин), так и члены проектной группы, которые, не будучи юристами, тоже имели богатый, хотя, возможно, и несколько односторонний, юридический опыт. И этот опыт помогал лучше видеть подводные камни, скрытые в, казалось бы, невинных юридических клаузулах. 
 
Основные принципы были постулированы с самого начала. Во-первых, закон должен быть достаточно гибок, чтобы чрезвычайные меры могли быть избраны адекватно чрезвычайным обстоятельством. Во-вторых, он должен содержать в себе нормы, елико возможно, исключающие начальственный произвол. В-третьих, не менее важно, чтобы он был законом прямого действия, не содержащим так называемых «отсылочных норм» - ссылок на другие, часто еще не существующие законы, или подзаконные акты. Как ни удивительно, но несовместимое удалось совместить. Получился закон не хуже, а в чем-то и лучше, подобных ем&#