Владимир Голицын

  "1991"

Конец истории?

В 1981 году в Самиздате появился анонимный трактат «Польская революция: исследование событий, связанных с возникновением и запрещением профсоюза «Солидарность», оставшийся неизвестным большинству потенциальных читателей, за исключением дикторов радио «Свобода». Сами же события и их развязка – введение режима чрезвычайного положения в Польше «Военным комитетом национального спасения» - для многих тогда встали в один ряд с «венгерским мятежом» и «пражской весной», как еще одна безнадежная попытка сразиться с драконом. Незаурядно проницательный автор, напротив, увидел в них симптом скорого краха европейского коммунизма, и, после описания танков и военных патрулей на погруженных во тьму улицах ночного Гданьска, завершил свое сочинение словами: «Они сами начали свой последний и решительный бой …». Слова оказались пророческими: бой оказался для коммунизма, каким мы его знали, последним, и через десять лет, в августе 1991 года, был бесславно проигран московскими коллегами варшавских комитетчиков под анекдотический аккомпанемент «Танца маленьких лебедей». 
 
Сбывшиеся пророчества, однако, не без подвоха. У дракона много голов, старую химеру сменяют сонмы новых, а на поле недавней битвы уютно только мародерам. Даже пророкам, не говоря о простых людях, несвойственно обставлять желаемое оговорками и условиями, необходимыми для того, чтобы оно сбылось именно в том виде, как хотелось бы. Желая большого и светлого, кому придет в голову оговаривать, чтобы оно не оказалось рекламным щитом с изображением белоснежного унитаза?
 
Не удивительна эйфория, охватившая в 1991 году не только многих тогда еще советских людей, но и весь мир. Казалось, что теперь, когда фобиям холодной войны положен конец, а над Россией восходит прекрасная заря демократии, власти закона и волшебной руки рынка, во всем мире и окрестностях наступит всеобщая благодать. Или, говоря другими словами, «Конец истории», как назвал свою нашумевшую статью один японский автор, имея в виду полную и окончательную победу Западного Добра над Мировым Злом. 
 
Не более удивительно, что эйфория быстро развеялась. После балканских войн конца прошлого века, после 11 сентября 2001 года, новой афганской войны, после Ирака и Ливана, смешно на Западе рассуждать о конце истории. А в России нередко и все чаще приходится слышать сакраментальное «За что боролись, на то и напоролись» из самых неожиданных уст; многие из тех, кто активно содействовал поражению ГКЧП, едва ли этого не стыдятся или чувствуют себя жестоко обманутыми.
 
И все же, и все же… Несправедливо судить прошлое (да и себя, тогдашнего) с позиций нынешнего опыта, с его многими печалями. «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые» - это, разумеется, поэзия, если подумать о том, сколько таких блаженных породил двадцатый век в одной только России. Но даже на фоне двух мировых войн и Октябрьского переворота 1917 года, 19-22 августа 1991, по непосредственному значению для судеб современного мира, несомненно, событие незаурядное. Волею обстоятельств времени и места, а отчасти и личного хотения, мне довелось наблюдать его изнутри Белого Дома. 
 

За выживание и развитие…
 
По образованию я – математик, и по роду основной деятельности – программист. Так же, как и многие другие в то время, я оказался вовлечён в политическую и государственную деятельность, хотя до того о ней даже и не помышлял. 
 
В Белый Дом я попал по знакомству, благодаря Сергею Адамовичу Ковалеву, с которым мы познакомились в декабре 1984-го года, когда он, отбывши семилетний лагерный срок и трехлетнюю магаданскую ссылку, вынужден был купить дом в Калинине, ибо в Москву, к семье, путь ему был заказан. Помимо прочего, было у нас и то общее, что оба мы, как никак, были тверскими домовладельцами, и часто помогали друг другу по части ремонтных дел. Работал Сергей Адамович пожарником и ночным сторожем в тверском драмтеатре, и по ночам иногда почитывал статьи и диссертации, присланные ему на отзыв учениками и коллегами (когда-то он начинал свой жизненный путь как биолог, автор одной из первых математических моделей миокарда). Следили за ним тщательно, и за пределы Твери выезжать он не мог. 
 
В конце 1986 года политический климат в стране начал сначала почти незаметно, а потом все стремительнее меняться, «процесс пошел». Первой заметной вехой стал знаменитый телефонный звонок Горбачева Сахарову 15 декабря 1986 года. Вернуть же Сахарова из горьковской ссылки было решено еще 1 декабря, на закрытом заседании Политбюро. Почти сразу вслед за тем, в начале 1987 года, началась кампания по освобождению политзаключенных. Дошла очередь и до Сергея Адамовича; в конце 1987 года ему разрешили временно прописаться в Москве (в собственной квартире!). 
 
По всей стране начали возникать общественные организации разных калибров и направлений. Часть их находилась под явной или неявной опекой начальства – чекистского и партийного, стремившегося с самого начала взять под контроль нарождающуюся стихию. По распространённому мнению, ЛДПР (партия Жириновского), тогда именовавшаяся «Либерально-демократической партией СССР», была из таких. Но многие явились на свет благодаря исключительно частной инициативе энтузиастов (например, «Мемориал»). Разумеется, Сергей Адамович с головой окунулся в это брожение. По мере сил и возможностей, пытался не отставать и я, часто наезжавший ж Москву по служебным делам (будучи в то время начальником сектора в Калининском СПКБ АСУ, имевшем тесные связи с Институтом Проблем Управления АН СССР).
  
Надо сказать, что в кругу старых диссидентов в то время начал назревать раскол по линии отношения к «перестройке». Многие считали, что это есть всего лишь лукавая и лицемерная игра властей, и всякое участие в ней абсолютно недопустимо. Другие, подобно Сергею Адамовичу, были готовы видеть в «перестройке» зерна благих намерений и признать за ней право на «презумпцию невиновности», пока не будет доказано обратное. Подробно эта позиция «осторожного сотрудничества с властями» изложена в статье Л.И.Богораз, В.Г.Голицына и С.А.Ковалева «Политическая борьба или защита прав?», опубликованной издательством «Прогресс» в 1989 году в сборнике «Погружения в трясину». (Моя роль свелась, главным образом, к литературной обработке и связному изложению мыслей Сергея Адамовича и Ларисы Иосифовны).
  
Одним из причудливых цветов того времени был «Международный фонд за выживание и развитие человечества», основанный в начале 1987 года с благословения Горбачева, по инициативе академика Велехова; учредительное заседание фонда состоялось в начале 1988 года. Как всякая потемкинская деревня, задуман фонд был с размахом. Совет директоров пестрел важными именами: академики Велихов, Сагдеев и Лихачев; Роберт Макнамара (министр обороны в администрациях Кеннеди и Джонсона); Джером Визнер (советник по науке при Эйзенхауэре и Кеннеди); Сьюзен Эйзенхауер (внучка президента); митрополит Питирим (начальник издательского отдела Московской Патриархии) ... Пригласили и Сахарова, о чем можно прочесть в его воспоминаниях («Горький, Москва, далее везде …»). Тот согласился в надежде, что фонд может содействовать разработке проблем, его волновавших (подземная ядерная энергетика, права человека), но со временем понял, что фиалки пахнут не тем: бюрократическая структура фонда для этого мало пригодна, а сам он – лишь парадная вывеска и средство привлечения западных пожертвований. 
  
Во всяком случае, в фонде был создан Комитет по правам человека с Сахаровым во главе и организована «Международная проектная группа по правам человека», которая как-то сама собой стал именоваться «советско-американской». Советский состав группы вышел довольно пестрым, в духе того времени. Диссиденты (В.И.Бахмин, С.А.Ковалев, А.П.Лавут, Б.М.Чернобыльский) соседствовали с сотрудниками Института государства и права АН СССР (Н.Ю.Беляева). От американцев там были: Э.Клайн (Edward Kline), президент нью-йоркского издательства им. Чехова, выпустившего в свет первое полное собрание сочинений Мандельштама; Л.Липсон (Leon Lipson), профессор школы права в Yale University; Э.Блейн (Andrew Blane), славист, почетный профессор университета города Нью-Йорк; К.Фицпатрик (Catherine Fitzpatrick), член Международной комиссии. Председателем группы с советской стороны стал Ковалев, привлекший к ее работе и меня. 
  
Работа, на первых порах, свелась к рутинной переписке между советскими и американскими «подгруппами» и выработке планов на будущее. Заниматься ею - переводить приходившие из США письма и документы с английского на русский и доводить их до сведения других членов группы - выпало, в основном, мне. В этом качестве мне не раз довелось потом бывать в штаб-квартире фонда, где царила густая атмосфера советского присутственного места, несмотря на то, что половина сотрудников были американцы. Но она же доставило мне счастливую возможность лично познакомиться с Андреем Дмитриевичем и Еленой Георгиевной, встречаясь с ними на их московской квартире по делам группы. 

На площади Сахарова…
  
На начало ноября 1988 года было назначено очередное заседание совета директоров фонда, на сей раз в Нью-Йорке. Должен был ехать туда и Андрей Дмитриевич, для которого это была первая зарубежная поездка в жизни. Поездке этой Горбачев придавал большое пропагандистское значение. Важна она была и для фонда, видевшего в имени Сахарова приманку для сбора средств. Незадолго до назначенной даты Андрей Дмитриевич потребовал, чтобы его сопровождали советские члены проектной группы, с тем, чтобы встретиться со своими американскими коллегами. 
 
На этом месте бюрократическая машина фонда забуксовала в поединке с более многоопытной советской. Сахаров улетел в США 6 ноября, а мы часами и днями просиживали то в штаб-квартире фонда, то в приемной Московского ОВИРа, в то время как где-то в верхах шла бесконечная череда согласований. Причина бесконечных проволочек была очевидна – никто из чиновников не хотел брать на себя ответственность. Потребовались несколько резких заявлений Сахарова и усилий Елены Георгиевны, чтоб сдвинуть дело с мертвой точки. Но когда сдвинулось, оно понеслось вскачь. Где-то около семи вечера, через два часа после окончания рабочего дня, мы получили международные паспорта в ОВИР МВД СССР, вотчине грозы «отказников» генерала Кузнецова (в моем случае, это было сделано в нарушение всех правил, ибо я был прописан в Калинине, а не в Москве). Оттуда – прямиком в консульский отдел посольства США, в тот день тоже работавшего вне всякого графика, чтобы выдать нам въездные визы, причем консульские клерки плохо понимали, из-за чего разгорелся такой сыр-бор. Наконец, уже в десять вечера, в центральные кассы Аэрофлота, за билетами. Легко представить ошеломление моих калининских коллег и подчиненных, имевших мало понятия об общественной составляющей моей тогдашней жизни, когда они узнали причину, по которой я не вернулся из очередной командировки вовремя …
 
Первый пункт остановки в США - Вашингтон. Поселили нас вместе с Сахаровым, в той же гостинице «Мэдисон», в паре-другой кварталов от Белого Дома, весьма дорогом и помпезном ампирном заведении, привыкшем принимать у себя президентов и шейхов.
 
Пребывание в Вашингтоне, а потом в Нью-Йорке вышло весьма напряженным. Мероприятия, по-здешнему - public events, шли сплошной чередой. Разумеется, главный интерес для публики был в Сахарове, но и нам кое-что перепало от его славы, тем более что имена Сергея Адамовича Ковалева и Александра Павловича Лавута были многим хорошо известны сами по себе. Помню, как на каком-то приеме a la furshet мне пришлось на варварском английском языке объяснять Дэвиду Рокфеллеру особенности текущего политического момента в СССР. По-моему, он остался доволен – то ли моими объяснениями, то ли бокалом вина, из которого то и дело прихлебывал микроскопическими дозами. Именно тогда состоялись два первых и единственных интервью в моей жизни, вместе с Ковалевым и Лавутом, организованные Л.М. Алексеевой на радио «Свобода» и «Голос Америки».
 
Среди мероприятий по линии проектной группы было посещение тюрьмы (к сожалению, не помню ее названия) в штате Вирджиния, в нескольких десятках миль от Вашингтона. Мы побывали в корпусе строгого режима, где содержались приговоренные к пожизненному заключению; пообедали в столовой для надзирателей; беседовали и с заключенными (переводчик у нас был свой), и с начальником тюрьмы. Особенный интерес экскурсии заключался в том, что у большинства экскурсантов был собственный и весьма богатый опыт тюремной жизни. Плюсы и минусы советских и американских тюремных условий (на которых здесь не место останавливаться) для них были как на ладони с первого взгляда. 
 
Побывали мы и на тюремной молочной ферме, где работали осужденные за мелкие преступления, и те, у кого кончался срок. Располагалась она на идиллических заливных лугах в долине Потомака. Никакой колючки, только аккуратные столбики по периметру, предупреждающие, что beyond this point стрельба ведется без предупреждения. На самой ферме – непривычная чистота и отсутствие привычных запахов. Все пахнущее тут же автоматически смывается в бетонные желоба и удаляется из помещения. При нас вернулся с обеденного перерыва главный животновод, почему-то в костюме и белой рубашке с галстуком, и прямо поверх натянул рабочий комбинезон с резиновыми сапожками. Конечный продукт был сразу готов к потреблению; надоенное молоко пропускалось сквозь специальный агрегат, выполнявший необходимые санитарные процедуры и расфасовывавший его в стандартные бумажные пакеты. 
 
Запомнился также визит в советское посольство, в котором участвовали Велехов, Сагдеев, Сахаров, Питирим и проектная группа. Послом был Дубинин, дипломат старой громыкинской выпечки (других тогда и не было). Явственно сквозила неловкость и растерянность старых служак – от охранников на входе до самого посла, не знавших, с какого бока подойти к небывалым гостям. Особую пикантность ситуации придавало то, что посольство располагалось на площади имени Сахарова. Вообще-то это была 16-я улица (16th Street), но в начале 80-х вредные местные власти переименовали тот квартал, где находилось посольство, в Sakharov Plaza и укрепили на соседнем столбе соответствующую вывеску. Она там и по сей день, хотя российское посольство давно переехало в новое здание. 
 
Но привыкаешь ко всему, да и дипломатическая выучка – не шутка. После того как все расселись по креслам в приемной зале и завязался разговор, напряженность постепенно растаяла. Из разговора запомнились дискуссии между Сахаровым и Сагдеевым. Первая касалась космических исследований. Разумеется, Сахаров - человек, внесший немалый вклад в фундаментальную космологию, не отрицал их важности. Но на фоне огромного числа насущных земных проблем он считал такие исследования, весьма дорогостоящие, недопустимой и аморальной роскошью. Позиция Сагдеева (тогда готовившего экспедицию на Марс) была обычной для ученого, стремящегося удовлетворить свое научное любопытство. Любопытно и несколько неожиданно для церковного иерарха, к Сагдееву присоединился и Питирим (его доводов не помню).
 
Второй темой, вызвавшей разногласия, была ядерная энергетика. Сахаров скептически относился к шумной кампании за ее запрещение, усилившейся после Чернобыля, полагая, что в условиях неизбежного истощения земных ресурсов без нее не обойтись (в близкое рождение термоядерной он не верил). Понимая в то же время очевидную опасность и ненадежность нынешних АЭС, он предлагал не отказываться от них, а просто строить их достаточно глубоко под землей. Возражения Велехова и Сагдеева сводились к тому, что такое решение в принципе возможно, но непрактично ввиду дороговизны. 
 
Ну и конечно, особняком от деловой части стояли встречи со старыми друзьями и знакомыми, давно и далеко не всегда по своей воле уехавшими в США, с которыми мало кто надеялся встретиться в этой жизни.
 
В первый день по возвращении, зайдя в продмаг, поймал себя на мимолетной мысли: «Куда все подевалось?» 

ЧП до ГКЧП
 
1989 год вышел пестрым и напряженным. В феврале завершился вывод «ограниченного контингента советских войск» из Афганистана. В марте прошли выборы в союзный парламент горбачевского созыва, а в мае-июне вся страна на какое-то время прильнула к экранам телевизоров, впервые воочию лицезрея открытый, почти без ретуши, политический театр, разыгрывавшийся на Первом Съезде народных депутатов - род кофейной гущи, по которой многие пытались угадать, куда на сей раз повернет колесо истории. 
 
В Восточной Европе начался период бескровных «бархатных» революций. В Польше снова мощно вышла на политическую сцену «Солидарность»; премьер-министром стал советник Валенсы по экономическим вопросам Мазовецкий. Президентом Чехословакии выбрали Вацлава Гавела, еще недавно – опального драматурга и тюремного сидельца.
 
Разумеется, я тоже смотрел телевизор, читал газеты и участвовал во всякого рода публичных собраниях тех лет, встречаясь со множеством старых и новых лиц. Но этот год запомнился, прежде всего, разнообразными издательскими делами и проектами, многие из которых либо так и остались в области чистых идей, либо осуществились лишь наполовину. Среди них один проект, лишь отчасти издательский, стоит особняком - проект закона «О чрезвычайном положении» (одновременно это было и первое крупное предприятие, свершенное под эгидой проектной группы). 
 
К тому времени (конец лета 1989 года) карта страны уже полыхала горячими точками. Приходилось гадать, на какие меры решится начальство, если история крепко наступит ему на хвост. При этом в СССР не было законодательных актов, четко регулирующих допустимые действия властей в случае действительной, или пусть даже мнимой, необходимости восстановления правопорядка на отдельных территориях или в масштабе всей страны. Сахаров, уже народный депутат СССР, считал разработку такого акта первоочередной задачей и попросил Ковалева, как председателя проектной группы, этим срочно заняться. 
 
В работе приняли участие как юристы, специалисты по государственному праву и адвокаты (С.А.Лезов, Э.М.Аметистов, Б.А.Золотухин), так и члены проектной группы, которые, не будучи юристами, тоже имели богатый, хотя, возможно, и несколько односторонний, юридический опыт. И этот опыт помогал лучше видеть подводные камни, скрытые в, казалось бы, невинных юридических клаузулах. 
 
Основные принципы были постулированы с самого начала. Во-первых, закон должен быть достаточно гибок, чтобы чрезвычайные меры могли быть избраны адекватно чрезвычайным обстоятельством. Во-вторых, он должен содержать в себе нормы, елико возможно, исключающие начальственный произвол. В-третьих, не менее важно, чтобы он был законом прямого действия, не содержащим так называемых «отсылочных норм» - ссылок на другие, часто еще не существующие законы, или подзаконные акты. Как ни удивительно, но несовместимое удалось совместить. Получился закон не хуже, а в чем-то и лучше, подобных ему западных, проштудированных в ходе работы.
 
Помимо участия в общей работе, на меня легли обязанности наборщика, обязанного сводить воедино почти ежедневные поправки и дополнения. И, по ряду технических причин, мне пришлось месяц проработать в кабинете Сьюзен Эйзенхауэр, в штаб-квартире фонда. Сама она была в США, а на ее письменном столе бездельничал роскошный по тем временам MAC, снабженный всем необходимым. 
 
Работа завершена в срок, но, увы, воспользоваться ее плодами Андрей Дмитриевич не успел. 14 декабря 1989 года его не стало. На следующий год уже другие пытались выдвинуть проект в качестве альтернативы тому, весьма драконовскому, закону, что был принят в апреле 1990 года. Именно последним попыталось воспользоваться ГКЧП как юридическим прикрытием для своих действий.
 
А наш проект 17 мая 1990 года все-таки стал законом «О чрезвычайном положении РСФСР» и действовал в РФ до 2001 года. Как своеобразный знак качества можно рассматривать то, что в годы первой чеченской кампании чрезвычайное положение в Чечне не вводилось, хотя многие, даже в правительстве, призывали это сделать; очень уж неудобоваримым оказался наш закон для начальников. 

 
Годы ожидания 
 
Весной 1990-го состоялись выборы в Верховный Совет РСФР. В это время я перебрался в Москву и уволился с прежней работы. Между тем, общественная деятельность средств к существованию не давала, поэтому иногда приходилось на недели, а то и месяцы, все бросать и уединяться, чтобы заработать на хлеб насущный программированием, в частности по контракту в Институте прикладной математики им. М.В.Келдыша (ИПМ).
 
На несколько месяцев я «выпал из обоймы» и постоянно виделся только со Славой Бахминым, старым правозащитником и старым - еще со студенческих лет – хорошим знакомым. В 1984-1988 годах он пребывал под гласным надзором милиции в Калинине (своем родном городе) после четырехлетнего лагерного срока, а теперь работал в ИПМ и был главным потребителем моей продукции. 
 
К середине лета многое изменилось. Если в конце 1989 года Ковалев подумывал о том, что публичная политика не для него, несмотря на предложения Сахарова, то после неожиданной смерти Андрея Дмитриевича счел себя морально обязанным заполнить образовавшуюся брешь – как тогда, так и сейчас думаю, что это был акт самопожертвования.
 
На первых заседаниях нового ВС РСФСР определилась структура и состав парламентских комитетов, в том числе – Комитета по правам человека, председателем которого, не без сопротивления со стороны левых, был избран Ковалев. Еще весной он предложил там поработать и мне, хотя по-настоящему работа началась только в августе. 
 
Так я оказался там, где не чаял оказаться ни сном, ни духом, - в самых, что ни на есть, коридорах власти. Правда, теперь это была, как казалось, - хотя бы отчасти - «наша власть». Да и сами коридоры не успели еще освоиться с переменой декораций и на время утратили чиновно-государственную напыщенность под наплывом новых лиц, занесенных туда ветром «перестройки». 
 
В целом, атмосфера в Белом Доме была тогда едва ли не спартанской. Речи о сокращении бюрократического аппарата и борьбе с привилегиями еще не выродились в чистую демагогию. Некоторые «старорежимные» конторы, как, например, Комитет народного контроля РСФСР, были сразу же упразднены, а в освободившихся помещениях разместились парламентские службы и комитеты. 
Старые аппаратчики не на шутку боялись, что новоявленные «демократы» погонят их в шею, пока Ельцин не успокоил их обещанием, что новая власть готова принять любого, лишь бы был готов служить и служил честно. Часть, не желавшая поступаться принципами или чем-то неугодная, ушла. Остальные остались – кто из сочувствия новым веяниям (впрочем, лично я таких не встречал), либо потому, что им было безразлично, какой власти служить, либо по чисто житейским обстоятельствам (надо дослужиться до пенсии), продолжая при этом втайне ненавидеть новых хозяев. 
 
Небезынтересно было наблюдать потом метаморфозы, происходившие с депутатами, старыми аппаратными служаками и их взаимноотношениями. Первые часто шли в направлении, метко охарактеризованном одной пожилой дамой, долгие годы проработавшей инспектором народного контроля по торговле: «Прежде тоже хапали, но в меру, и не что попало, а что по чину положено. А эти, новые, хотят всего и сразу». Вторые иногда менялись в обратную сторону, как мне довелось увидеть на примере тех, кто достался «по наследству» Комитету по правам человека, где с самого начала сложилась абсолютно нечиновная и доброжелательная атмосфера и где практически не было тех, кто «хотел всего и сразу». 
 
Напротив, люди в комитете подобрались, в основном, замечательные и яркие – каждый на свой лад. Заместитель Ковалева Николай Михайлович Аржанников, ленинградец, майор милиции, организовавший на Дворцовой площади демонстрацию сотрудников МВД, требовавших улучшения социальных условий. Михаил Михайлович Молоствов, дворянин и о, ужас! философ–марксист, в этом последнем качестве отсидевший семь лет еще при Хрущеве. Анатолий Львович Кононов, юрист, долгие годы проработавший в органах прокуратуры (ныне – судья Конституционного Суда). Сергей Васильевич Сироткин, молодой ростовский правовед (в последние годы много сделавший для правового воспитания российских школьников). Юрий Константинович Хрулев, подмосковный хирург, совмещавший парламентскую деятельность с работой в больнице. Лидия Ивановна Семина, школьная учительница литературы, помощница Ковалева и домоправительница комитета. Независимо от разницы возраста, биографий и взглядов, все были объединены сознанием, что судьба подарила нам немыслимую доселе возможность повлиять на судьбы родной страны. 
 
Каждому депутату полагался один помощник, а аппарат собственно комитета был небольшим – около семи человек. Когда я там появился, свободных штатных единиц уже не осталось, и я приступил к работе в привычном качестве – на общественных началах, хотя и обзавелся пропуском в Белый Дом и визитной карточкой, представлявшей меня «ведущим консультантом Комитета по правам человека». Никаких иных благ новая работа не давала, кроме двух: общей столовой и служебной «Волги», которую можно было вызвать из общего парламентского гаража. Между тем, и столовая, и машина были не роскошью, а средством выжить, ибо рабочий день в комитете начинался в 9 утра и продолжался до часу-двух ночи, практически без выходных. Так мы и работали...
 

До Коммунизма было рукой подать …

Летом 1991 года нашей старой (во всех смыслах) компании негаданно повезло. В очередной раз проводя отпуск в горах, мы гуляли по долине могучей реки Муксу, что в Таджикистане, – месту знаменитому и манящему тем, что оттуда ведут пути на «крышу Памира» и к его самой высокой вершине – пику Коммунизма. Впрочем, о нем мы и не мечтали, довольствуясь краткими выходами в боковые ущелья. «Официальные» группы обычно добирались «под Коммунизм» вертолетами; а нам, гулявшим сами по себе, на пеший и непростой путь через высокие перевалы не хватило бы отпускного времени. Поэтому мы давно смирились с мыслью, что Коммунизма нам не видать как своих ушей.
 
К слову сказать, не дошел до него и Крыленко, первый Верховный Прокурор РСФСР и председатель Ревтрибунала ВЦИК, соавтор первых показательных судебных процессов и один из первопроходцев здешних мест, чем и памятен аполитичным альпинистам («спина Крыленко сквозь туман видна», как пел Юрий Визбор); любопытно, что чрезмерное увлечение альпинизмом было первым, что вменили ему в вину сотоварищи по ЦК на Пленуме 1938 года, незадолго до ареста и расстрела за «шпионаж» («мы работаем, а он по горам лазит»). Одним из отрядов в экспедициях Крыленко руководил ленинградский физик Москвин; именно ему довелось первому выйти к подножию будущего пика Коммунизма (тогда известного как «пик Гармо», или «отметка 7495») по леднику, теперь носящему его имя. 
 
Но много воды утекло в Муксу с тех пор, и процесс уже пошел. Пронеслась пестрая чреда правителей, и у руля оказался шустрый кубанец Михаил Горбачёв. Шутки шутками, а шальные ветры перестройки достигли памирских высот, и знаменитый врач-альпинист Владимир Сергеевич Машков организовал нечто дотоле немыслимое – кооператив «Навруз», по образцу тех, что обслуживают горовосходителей в Альпах и Гималаях. На его перевалочную базу - лужайку у речной излучины с МИ-8 посреди - мы наткнулись случайно. Вокруг вертолета кипела людская суета; там и сям лежали рюкзаки и снаряжение явно не «нашего» вида; слышалась немецкая, английская и незнамо какая речь. «Навруз» кормили иностранцы, что тоже было приметой нового времени – в прежнее их не подпустили бы к этим местам на ракетный выстрел. Но – в отличие от времен будущих - если иностранцы платили за услуги вполне по-иностранному, то для «своих» имелся свой, льготный тариф. И уже через полчаса, заплатив по 50 рублей с носа (доставка на поляну Москвина и обратно), ошалевшие от дара Фортуны, мы летели «под Коммунизм», прильнув к иллюминаторам, – пока скошенный конус его вершины не выглянул вдруг из-за ослепительной кромки предвершинного ледового плато …
 
Отпуск, увы, уже кончался. Полные впечатлений от окрестностей Коммунизма, мы лежали в заснеженной палатке и обсуждали грандиозные планы на будущий год. Коммунизм был нам не по годам, но среди сопредельных вершин были другие, не столь недоступные.
 
Из Москвы я вернулся в Калинин (до того и после того – Тверь). Там я прожил многие годы и даже обзавелся собственным домом. От отпуска оставалось еще пара дней, мы устроили дружеское застолье, разошлись заполночь, и я уснул, рассчитывая завтра хорошенько выспаться. 
 
Проснулся я оттого, что кто-то отчаянно тряс меня за плечо и повторял: «Вставай! В Москве танки!» Это была моя хорошая знакомая и жена моего друга, Рика Дехтярь, жившая по соседству. Почему-то сразу стало понятно, о чем идет речь. У меня это совершенно стерлось из памяти, но, по словам Рики, среагировал я бурно: выскочил из-под одеяла в образе Адама, метнулся в соседнюю комнату и появился из нее уже полуодетый, прыгая на одной ноге и пытаясь засунуть другую в штанину брюк. При этом я потирал руки и лунатически повторял: «Теперь им крышка!» На дворе стояло 19 августа 1991 года. Было шесть часов сорок минут утра по московскому времени. Похоже, что отпуск кончился; пора спешить на работу, в Белый Дом, Верховный Совет РСФСР. 
 

Танец маленьких лебедей
 
Итак, в восемь утра я сел в «колбасную» электричку, как всегда по выходным дням, битком набитую едущими в столицу за покупками. Многие, по-видимому, ни о чем еще не ведали. В начале двенадцатого добрался до Москвы. На Ленинградском вокзале и Комсомольской площади – никаких видимых перемен, обычная суета и толчея. Пытаюсь дозвониться до комитета, но это невозможно – в трубке одни короткие гудки. Знакомые, кого удается застать дома, сами ничего толком не знают. Кто-то рассказывает о выступлении Ельцина с танка. По ТВ, оказывается, передали репортаж с митинга перед Белым домом. Из этого можно было умозаключить, что у ГКЧП нет четкого плана действий, но такая простая мысль не пришла в голову, хотя меня и не покидала родившаяся еще утром уверенность, что пробил последний час Четвертого Рима.
 
Сажусь в метро на станции «Юго-Западная» и в последний момент вспоминаю, что перед отпуском забыл продлить пропуск в Белый дом. На ходу меняю планы и решаю ехать в Малый Каретный переулок, в «Мемориал». В подземном переходе возле станции «Пушкинская» почти пусто. У одной из колонн – кучка юнцов, читающих наклеенное на нее воззвание «К гражданам России», подписанное Ельциным, Хасбулатовым и Силаевым; по-видимому, именно его зачитал Ельцин, стоя на танке. Слышу, как длинноволосый парень лениво говорит подруге: «Пойдем, это не для нас. Паны опять дерутся …». Неподалеку, со скучающим видом, стоит одинокий милиционер, не проявляя к окружающему никакого интереса. Прохожих по дороге к «Мемориалу» заметно меньше, чем бывает по выходным дням. 
 

Зато в самом «Мемориале» - тьма народу и дым коромыслом (во всех смыслах), хотя помещения полупусты и производят такое впечатление, будто по ним только что прогулялась мамаева рать. Оказывается, с раннего утра здесь кипела работа - грузовиками вывозили ценности: архивы и оргтехнику. Рассказывают, что в самый разгар эвакуации появился начальственного вида мужчина с толстым дорогим портфелем, представился полковником ГБ и изрек нечто загадочно-двусмысленное в том духе, что «Все будет хорошо». 
 
Узнаю о введенных в Москву войсках и бронетехнике, событиях возле Моссовета и о митинге на Манежной площади, откуда с позором изгнали обер-демократа Жириновского. Почти неизвестно, что происходит в провинции (хотя кое-какие отрывочные сведения, поступившие от региональных отделений, у «Мемориала» уже есть). В общем, ясной картины происходящего нет. Наконец, уже под вечер, удается дозвониться и договориться о получении пропуска в Белый дом. 

В вечерних сумерках от  станции «Баррикадная» к Краснопресненской набережной движется непрерывный человеческий поток. По дороге встречаем знакомых и друзей, идущих в ту же сторону; по игре случая, – и тех, с кем я всего шесть дней назад лежал в заснеженной палатке у подножия пика Коммунизма. Они, кстати, в полном походном снаряжении – спальники, запас еды, на всякий случай, даже палатка. Проходим мимо баррикады, будто сошедшей со страниц школьного учебника, повествующих о героической обороне Красной Пресни рабочими дружинами. Толпа на площади густа, но пробиться можно. На проходной нас встречают, и вот мы внутри здания. В вестибюле, кроме привычных милиционеров из внутренней охраны, замечаю автоматчиков в неизвестной мне форме (кажется, то были бойцы из частей, подчинявшихся МВД РСФСР и поддержавших российское правительство).
 
В кабинете Ковалева людно, сумбурно и накурено, хотя абсолютно не помню, кто именно там был в это время. Начиная с этого момента время настолько сгустилось, что теперь, через пятнадцать лет, хронологическая последовательность событий и лица многих, с кем прошли следующие трое бессонных суток, видятся смутно. Я рассказываю только о том, что видел и слышал лично, и так, как я видел и слышал это в те дни, - в виде разрозненных эпизодов, сохранившихся в памяти.
 
Один из них косвенно связан именно со «Всемирной паутиной» (Интернетом), которую тогда только-только начинали плести. Но она уже существовала и в конце 1990 года стала доступна в СССР. Мне посчастливилось войти в узкий поначалу круг его первых пользователей благодаря моему другу Саше Романенко и его знакомым из кооператива «Демос» (прародителя нынешней одноименной российской телекоммуникационной компании). То ли вечером 19 августа, то ли на следующее утро, у меня родилась мысль о том, что неплохо было бы наладить выход в Интернет и из комитета. Ребята из ГКЧП не удосужились не то чтобы вырубить телефоны по всей стране, как произошло в свое время в Польше, но даже отключить их в логове своего главного врага. И телефоны звонят, не переставая, а факс выдает одно сообщение за другим. Но лишний канал связи, причем международной и в то время никем не контролируемой, отнюдь не помешал бы. Незадача в том, что в комитете нет модема. Удается связаться с Сашей и договориться, что он его привезет и поможет наладить связь.
  

Увы, из затеи этой ничего не вышло, хотя в своих попытках мы учинили маленький разгром, снимая деревянные полированные панели внутренней отделки, скрывавшие хитросплетения разноцветных проводов, в которых мы (тщетно) пытались разобраться. В конце концов, мы сдались, решив, что здание ВС, как правительственное, должно быть оборудовано разными устройствами шпионского рода, хитрыми, но не поспевающими за техническим прогрессом и ничего не ведающими о редких в ту пору модемах.
 
Кроме исправно работающего факса оказался в комитете и еще один весьма ценный в тех обстоятельствах агрегат – внушительных размеров ксерокс производства одноименной фирмы. В расходных материалах – краске и бумаге, недостатка не было. С самого утра ксерокс находился в состоянии непрерывной эксплуатации, размножая в сотнях экземпляров различные документы – указы Ельцина, ВС и СМ; экстренные выпуски газеты Президиума ВС «Россия»; обращения и заявления публичных деятелей и общественных организаций; известия, полученные по факсу. Их выносили на площадь перед Белым домом и раздавали стоявшим в живом оцеплении. У Славы Бахмина, который этим занимался, уже скопилась приличного размера стопка копий на память. С какого-то момента я начал Славу подменять, пока постепенно это не стало едва ли не основным моим занятием, - и подобная же стопка начала расти и у меня. Слава же следил за факсом и отвечал на телефонные звонки. «Вести извне» тут же набирались на компьютере Таней Корниенко – недавней выпускницей физико-технического института, помогавшей в комитетских издательских делах. Забавно, что ставку для Тани выторговали у Руцкого в обмен на одно из пустовавших помещений нашего комитета (в комитете же Руцкого, по делам инвалидов и ветеранов войны, где тот председательствовал до того, как был избран вице-президентом, их не хватало). Постепенно составилась довольно длинная, хотя и пунктирная, «лента новостей». Что с ней сталось – не имею понятия. А Таня потом уехала в США и защитила диссертацию по экономике. 
 
К полуночи Ельцин своим указом объявил членов ГКЧП государственными преступниками, а Руцкой обратился с воззваниями к военнослужащим и коммунистам России с призывом отмежеваться от ГКЧП и не дать себя вовлечь в братоубийственную войну. Появляется рота Тульской дивизии ВДВ генерал-майора Лебедя с неясными намерениями - то ли защищать демократию, то ли наблюдать и ждать приказа. На всякий случай, сквозь оцепление десантников не пропускают, в отличие от танкистов Таманской дивизии под командой майора Сергея Евдокимова, которых встретили на «ура». Часть депутатов (в том числе, отец Глеб Якунин) поехали к войскам выяснить их настроения, а также вести демократическую пропаганду. Вернулись в недоумении - никто из военных толком не знал, с какой целью их послали в Москву. 
 
В общем, обстановка тревожная, но штурма в ту ночь никто по-настоящему не ждал, хотя о том, что он возможен, объявили и по внутреннему радио, и на площади через громкоговорители. Поэтому к середине ночи, когда усталость начала брать своё, начались поиски местечка, где можно вздремнуть. Помню Толю Кононова, спящего на составленных рядом стульях, и Славу Бахмина, прикорнувшего в обнимку с факсом. Я попытался устроиться прямо на покрытом ковром полу в одной из соседних комнат, но сон не шел; так мне и не удалось поспать за все время, проведенное в Белом доме. Выспался я только в ночь с 22 на 23 августа, сидя вместе с Сергеем Адамовичем и Лидой Семиной в самолете Аэрофлота, летящем в США … 
 
Зато 20 августа началось в ясном сознании того, что если ГКЧП решится штурмовать Белый дом, то, скорее всего, нынче или на следующую ночь, до открытия назначенной на завтра чрезвычайной сессии ВС РСФСР, на которую уже начали съезжаться депутаты с мест. Ельцин назначает генерал-полковника Кобца министром обороны РСФСР, хотя никакого Министерства обороны РСФСР тогда и в помине не было. Потом мне довелось читать о том, что в сейфе Кобца якобы уже лежал «план Х» на случай подобной передряги. Вряд ли это так, хотя о военной составляющей происходившего я тогда не имел никакого понятия (ею занимались в непосредственном окружении Ельцина, Хасбулатова и Силаева). Но общее впечатление было таким, что высшая российская власть оказалась на диво не подготовленной в военном отношении, и организация обороны Белого дома во многом происходила чисто стихийно, за счет инициативы снизу, без единого руководства и четкого плана. В этом смысле, назначение Кобца мало что меняло. Тем не менее, это довольно сильный ход, способный внести дополнительную смуту в умы военных. 
 
Около полудня по внутреннему радио предупредили о возможной газовой атаке через систему вентиляции и раздали противогазы, которые нужно было немедленно надеть при первом же ощущении чего-то нехорошего в воздухе. Я с трудом примерил свой – оказался явно мал и способен удушить вернее всякого газа. Через какое-то время пронёсся слух, что атака началась. И впрямь, глаза начинает слегка пощипывать (и, помнится, не только у меня). Не знаю, на что решиться – то ли на акт самоудушения, то ли на героическую смерть с открытым забралом. Я выскочил в коридор и принюхался – ничего не учуял, а пощипывание прошло. Потом говорили, что «засланный казачок» подбросил в лифтовую шахту (незнамо каким способом) банку с «черемухой».
 
Через короткое время – новый неожиданный аврал иного свойства. Необходимо установить в одной из соседних комнат печатный станок, пожертвованный московскими полиграфистами. При первом же взгляде на него берет невольная оторопь – невозможно себе представить, как это допотопное чудище здесь вообще оказалось, и каким образом его можно не то чтобы «установить», а хотя бы сдвинуть. Но дружными усилиями двух десятков человек – комитетских штафирок и подвернувшихся дюжих охранников - его аккуратно, на подложенных катках, доставляют по назначению, умудрившись ничего при этом не порушить. 
 
Вслед за станком прибывает другое диво – сверхсовременный (на тот день) комплекс для компьютерной верстки западногерманского производства, состоящий из нескольких графических станций и десятка других устройств загадочного назначения. Рядом с ним воцаряется усатый карикатурист Андрей Бильжо. В чертах изображенных им членов ГКЧП сквозит сходство с идиотической физиономией Петровича – постоянного персонажа его карикатур, регулярно появлявшихся на страницах «Коммерсанта».

 
Площадь перед Белым домом, несколько опустевшая ранним утром, когда часть оцепления разошлась по домам, чтобы передохнуть, к полудню снова до краев заполнена людьми. Там, с благословения Лужкова, идет организованный «Демократической Россией» митинг «В защиту демократии и правопорядка». (Скоро становится известно, что еще более многолюдный митинг шел в это же время на Дворцовой площади в Ленинграде, где обстановка в целом чуть спокойнее: войска остановились на подходах к городу, а городские власти, как и в Москве, настроены решительно против ГКЧП). С четверть часа наблюдаю сквозь широкое окно одного из холлов за происходящим внизу на площади, под низким сумрачным небом, покрытым медленно сгущающимися преддождевыми облаками.
 
По системе внутреннего радиовещания постоянно транслируют последние новости, предваряя их сакраментальными словами «по неподтвержденным сведениям». Одна новость противоречит другой. Горбачев доставлен из Фороса в Москву и вот-вот выступит по телевидению с заявлением о своей отставке «по состоянию здоровья». Горбачева увезли в Севастополь и далее, в неизвестном направлении. Даже о поездке Хасбулатова, Силаева и Руцкого в Кремль к старому лису Лукьянову, председателю Президиума ВС СССР, сообщали дважды и так, что осталось непонятно - то ли тот прикинулся дурачком («мол, ничего не ведаю, только что из отпуска»), то ли злорадствовал - «что сеяли, то и пожинаете».
 
Лебедь уводит с площади свои БМД, которые уже привыкли считать внешним кольцом возможной обороны. Здесь мне хочется сделать небольшое отступление, одновременно и от внутренней логики текста, и от правила опираться преимущественно на собственную память. Начальник личной охраны Ельцина Коржаков в скандальных мемуарах «Борис Ельцин. От рассвета до заката» утверждает, что Ельцин тщетно приказывал Лебедю остаться. Лебедь ответил, что присягал не Ельцину, а Горбачеву. Но поскольку неизвестно, где сейчас Горбачев, то он, Лебедь, готов выполнять приказы Ельцина, при условии, что тот примет на себя обязанности главнокомандующего России на время отсутствия Горбачева (что Ельцин, с некоторым опозданием, и сделал). Сам же Лебедь в очерке «Спектакль назывался путч», рассказывая, с множеством сочных подробностей, о своих действиях в те дни, ни словом не поминает об этом эпизоде. 
 
Уход тульских десантников многие сочли тогда за очередной симптом надвигающегося штурма. У этих опасений был резон, ибо Лебедя тут же вызвали в Генеральный штаб, откуда снова отправили к Белому дому, на сей раз с генералом Карпухиным, командиром группы «Альфа», для рекогносцировки. После чего, следуя приказу, за пять минут набросал план осады Белого дома силами дивизии КГБ им. Дзержинского, Тульской дивизии ВДВ, группы «Альфа» и бригады «Теплый стан», хотя и заявил, что всякие силовые действия приведут к чудовищному кровопролитию. Более того, вернувшись в штаб ВДВ, прямо сказал своему непосредственному начальнику, командующему ВДВ Грачеву (будущему «Паше-мерседесу»), что отказывается участвовать в развязывании непонятной для него братоубийственной войны. Самое интересное то, что после этих слов Грачев снова, уже в четвертый раз, отправил Лебедя к Белому дому, с заданием передать Ельцину, что штурм начнется в три ночи, что тот и исполнил. Как известно, в конце концов, штурм не состоялся, в частности и потому, что в последний момент группа «Альфа» отказалась в нем участвовать.
 
Но это известно сейчас, а тогда, 20 августа, чем ближе к вечеру, тем чаще эту пресловутую «Альфу» поминали в «Белом доме». При этом, мало кто, кроме профессиональных военных, знал толком, что это такое. Более или менее хорошо известно было лишь о ее участии в штурме кабульского дворца Амина, послужившем прелюдией к афганской войне, - что само по себе навевало кошмарные мысли о том, что может произойти ночью. Хотя, следуя логике нестреляного воробья, рассудок отказывался принимать эти мысли за чистую монету. Серьезно относились к угрозе в штабе обороны «Белого дома» (хотя, строго говоря, такового не существовало - свой был в Совете Министров, свой – в Верховном Совете, свой – при Ельцине).
 
Об этом свидетельствует следующий любопытный эпизод. Ближе к вечеру в комитете неожиданно появился Коржаков с толстой папкой в руках. Как потом выяснилось, дело было в том, что одним из возможных путей проникновения бойцов «Альфы» в здание были подземные коммуникации, и решено было расставить во всех потенциально опасных точках заградительные посты. Но в самом «Белом доме» плана подвальных помещений не было, – он хранился в специальном подразделении КГБ, ведавшем охраной правительственных зданий. Кому-то (возможно, тому же Коржакову), используя свои связи в КГБ, удалось на короткое время заполучить этот план, и теперь его следовало скопировать, прежде чем вернуть «на место». 
 
Однако план, в развернутом состоянии напоминавший гигантскую штабную карту, был чересчур велик, и скопировать его можно было только по частям, чем мы и занялись. Собственно, в копировании плана целиком нужды не было. Командирам заградительных групп достаточно было иметь на руках планы своих участков. Перед тем как скопировать очередной фрагмент, план следовало аккуратно сложить соответствующим образом. Этим занимался Коржаков, но, учитывая размеры плана, в одиночку ему было не управиться, - и наблюдать за нашей работой со стороны доставило бы немало пищи для ума профессионального психолога. По всему было видно, что инстинкты кадрового служаки КГБ восстают при одной мысли о том, что руки и глаза обычных «гражданских» касаются государственной бумаги с грифом «Совершенно секретно». Не такой еще тучный тогда, как впоследствии, в годы кремлевского служения, он совершал какие-то немыслимые волнообразные телодвижения, как бы пытаясь одновременно и заслонить от нас сверхсекретное государственное достояние, и не помешать сделать важное дело.
 
В условиях экстремального стресса у участников не было времени наблюдать за действиями других. Каждый человек запоминает (если запоминает) прежде всего свои собственные действия, ощущения и мысли. Между тем, жизнь в комитете все это время продолжала кипеть. То и дело приходили и уходили разные люди, знакомые и незнакомые, каждый со своей важной заботой. Упомяну о Крониде Любарском, вернувшемся в Россию после нескольких лет изгнания и попавшем из огня в полымя. Известный астрофизик и не менее известный правозащитник, он был вынужден уехать в Германию, где издавал самый, по-моему, удачный эмигрантский журнал «Страна и мир» и организовывал помощь советским политзаключенным. В 1994 году вернулся в Россию, где стал зам. главного редактора журнала «Новое время» и редактором «Российского правозащитного бюллетеня» - издания, начатого в 1991 году совместными усилиями комитета и проектной группы (мне довелось редактировать первый выпуск этого бюллетеня) и продолжающего выходить до сих пор. В 1996, в возрасте 62 лет, трагически погиб во время отпуска на острове Бали. Кронид рад был бы остаться в комитете на ночь, но ему мешало то, что он приехал в Россию в качестве аккредитованного журналиста крупного немецкого издания и должен был блюсти «нейтралитет». Выход был найден соломонов – здание ВС он покинул, но зато остался на площади как рядовой защитник Белого дома: строил баррикады, стоял в оцеплении - все это, разумеется, в качестве «беспристрастного наблюдателя».
 
Еще одним запомнившимся событием того дня было появление людей в морской форме, которые начали устанавливать какую-то аппаратуру в одной из соседних комнат. Оказалось, что это сотрудники Центрального узла связи морской авиации ВМФ СССР, взявшиеся обеспечить дальнюю и правительственную радиосвязь (которая, в отличие от обычных телефонов, была отключена). В коридоре у входа в комнату был выставлен вооруженный пост, и до самого конца путча там шла своя потаенная напряженная работа.
 
С наступлением темноты по внутреннему радио начали передавать инструкции, как себя вести в том случае, если штурм начнется. Было предписано принять меры светомаскировки и потушить в помещениях свет, а там, где это по какой-то причине невозможно, плотно задраить шторы на окнах. Это в какой-то мере могло защитить от снайперского огня с крыш. В комитете к этому поначалу отнеслись не очень серьезно, потому что наши окна выходили во внутренний двор-колодец. Шторы задраили, но свет не тушили. Лишь один человек готовился к делу обстоятельно и это был заместитель Ковалева, Николай Михайлович Аржанников. Сквозь распахнутую дверь в его кабинет было хорошо видно, как он сидит за своим рабочим столом в белой рубашке, при галстуке, с кожаной сбруей оперативника (две кобуры с пистолетами под мышками). На столе были аккуратно расставлены картонные коробочки с патронами. По-видимому, пистолеты были уже заряжены, потому что Аржанников вскрывал их одну за другой и пересыпал содержимое в карманы брюк и висящего на спинке кресла пиджака.
 
Инструкции, адресованные «живому кольцу», были, естественно, другими. Мне запомнилась та их часть, где Руцкой предупреждал о возможности применения секретного психотронного оружия – мощных инфразвуковых излучателей, способных вызвать у попавшего в зону их действия человека неподконтрольную рассудку панику. Описывался внешний вид грузовиков, на которых эти излучатели могут быть установлены. По-моему, все рассказы об этом оружии, до сих пор гуляющие по страницам развлекательной прессы, чистой воды бред, но даже бред в известных обстоятельствах может показаться верхом здравого смысла.
 
Коридоры погрузились во тьму, лишь в холлах возле окон несколько редевшую. Но и там стемнело, когда около полуночи начался дождь. Время от времени я выходил в коридор, чтобы размять ноги, и один раз едва не столкнулся с тогдашним министром МВД РСФСР Баранниковым, двигавшимся навстречу в сопровождении трех дюжих, насколько можно было судить по их темным силуэтам, автоматчиков.
 
Время тянулось вяло, ничего пока не происходило. Телефоны и факс продолжали работать как ни в чем не бывало. Что-то пили, что-то ели. Перебирая старые бумаги и перечитывая то, что стало известно лишь потом, вижу, что к этому времени в целом по стране чаша весов уже склонилась в «нашу» пользу, причем не только там, откуда приходили сообщения с выражениями поддержки. Как для местного начальства, так и для простых граждан ГКЧП явился как чертик из табакерки, и даже те из власть имущих, для кого это был не черт, а ангел-спаситель, в большинстве своем были парализованы сложившейся ситуацией двоевластия, не зная, на что решиться. Но само по себе это мало что меняло в перспективе ближайших нескольких часов. 
 
Около полуночи напряжение достигло высшей точки. По внутреннему радио передали, что штурм может начаться с минуты на минуту, и рекомендовали не приближаться к окнам и вообще стараться занимать по отношению к ним такое положение, которое уменьшало бы шансы стать жертвой шальной пули. Пришлось снять компьютер со стола и поставить на пол. До сих пор перед глазами живая картина – пристроившиеся перед ним на ковре Лида Семина и Таня Корниенко. Лида диктует, а Таня набирает очередную порцию новостей. 
 
А новостей приходило в этот час много - о передвижениях войск в непосредственной близости от Белого дома и о новых частях, высаживающихся на подмосковных военных аэродромах. Сообщали о колонне БТР, пробивающих себе путь к «Белому дому» возле американского посольства, не считаясь с жертвами. О том, что площадь уже окружена войсками КГБ, готовыми идти на приступ. Стоящим на площади был отдан приказ отойти от здания на несколько десятков метров, а охране «Белого дома» - открывать огонь на поражение по всем, заступившим в эту безлюдную и ярко освещенную полосу, где остались только танки Евдокимова. Многие из этих новостей потом оказались ложными или сильно преувеличенными, но тогда правдоподобия им придали начавшиеся глухо доноситься звуки одиночных выстрелов и очередей, особенно хорошо слышные в холле. Скорее всего, это было отраженное стенами эхо событий, происходивших в это время на Садовом кольце, где несколько патрульных БМП попало в ловушку, устроенную в подземном переходе. В сочетании с этими звуками даже мерцание ночных городских огней, казалось, несло в себе какую-то глухую угрозу. Но звуки стихли, минута шла за минутой, а ничего по-прежнему не происходило.
 
Часа в три ночи я снова вышел в холл. На площади, куда достигал глаз, под отвесными струями дождя, плечом к плечу неподвижно и, как мне показалось, в полном безмолвии, стояли люди. И вдруг меня пронзило острое ощущение того, что, в сущности, все уже кончено, свершился «огромный, неуклюжий, тяжелый поворот руля». Но на сей раз это не просто новый излом сиюминутной исторической судьбы России. Что-то необратимо сдвинулось в космическом механизме, и Россия, наконец, сбросила с себя многовековое заклятье, суть которого я не взялся бы выразить словами, чему залогом – эти стоящие на ночной площади люди, заведомо очень разные, но объединенные обшей спокойной гражданской решимостью. И если теперь я не стал бы этого утверждать с такой определенностью, то само это чувство до сих пор во мне живо, несмотря ни на что.
 
21 августа стало сплошной прелюдией к апофеозу, несмотря на отдельные, но быстро затихающие тревожные ноты. Последние, чаше всего, оказывались просто следствием начавшейся уже в стане ГКЧП тихой паники и неразберихи среди военных, вызванной отсутствием надлежащей организации. В то время как уже ночью начался постепенный вывод войск из Москвы, некоторые части, переброшенные из провинции по воздуху, еще только начинали выполнение своей «боевой задачи». В первой половине дня еще можно было опасаться того, что некоторые части, вроде дивизии Дзержинского, могут быть использованы ГКЧП в качестве соломинки, за которую хватается утопающий, но потом и они испарились. 
 
Все резче и жестче становились ельцинские указы и другие исходящие из «Белого дома» директивы. В них все чаше слышался голос не обороняющегося, а победителя и будущего хозяина. На местах, наконец, определились, и валом повалили под российские знамена. Окончательный перелом в настроениии произошел тогда, когда во время заседания Чрезвычайной сессии ВС, на которую обещал явиться, но не явился Крючков, стало известно, что тот, вместе с Язовым и Лукьяновым, улетел в Крым. Разумеется, к Горбачеву. Вдогонку тут же послали самолет с Силаевым, Руцким, Бакатиным и Примаковым. 
 
Последовавшие события – арест членов ГКЧП, митинг победителей 22 августа под трехцветным российским флагом, низвержение идолов, запрет КПСС и начавшееся с места в карьер награждение непричастных и наказание невиновных, - хорошо известны тем, кому они все еще интересны. Мне добавить к ним нечего, тем более, что многие из них я наблюдал издалека, ибо уже вечером 22 августа улетел в США и вернулся оттуда только в середине сентября. Но это уже совсем другая история. Последнее, что запомнилось, – маленькое пиршество, которое мы, несколько изголодавшиеся, под конец себе позволили, поедая снедь, доставленную в качестве дара из французского, кажется, посольства, и запивая ее французским вином и русской водкой.
 
22 августа, сразу после митинга, за которым наблюдал из окна, я вышел из «Белого дома», миновал американское посольство, вышел на Садовое кольцо и медленно побрел в сторону метро «Парк Культуры». Ярко светило солнце, голубело небо, голова кружилась от свежего воздуха и жестокого недосыпа. Я шел по новой стране и пытался себе представить, какой она будет …

Автор: Владимир Голицын (1948-2007)