"Хочу - не хочу"

  
 Интервью с Петром Мамоновым

 специально для Terra Nova

TERRA NOVA: Петр, с некоторого времени Вас стали называть «православным отшельником» и чуть ли не проповедником. Расскажите, пожалуйста, что происходит на самом деле?
Петр Мамонов: Начнем с того, что я говорю то, что прочитал. От себя ничего не говорю, чтобы меня не сочли каким-то там проповедником, как пишут иногда. Как написал, например, один журнал: в прошлом рок-музыкант, работал лифтером, банщиком, грузчиком, мясником, а теперь просто православный отшельник. Так вот скромно. Вот такого ничего нет! Так же живу, все потихоньку идет, все, что касается меня. Поэтому повторяю только то, что прочитал, людям, которым верю, повторяю и говорю только то, с чем согласен всем своим существом, даже не только умом, а и сердцем, и всем-всем. 

Вы говорили о несогласии с изображением России и православия в искусстве, в частности у Тарковского...
Давайте посмотрим на Россию с XII по XV век. Глубокоуважаемый Андрей Тарковский снимает фильм «Андрей Рублев», где, да простит он меня, все наврано про русскую жизнь. Как опять же меня научили люди, которым я доверяю чуть больше, чем Тарковскому. Не было ни НТВ, ни журналистов, ни архитектуры, ни телевидения, ни музыки, ни школы, ни письменности…. Что же было? Была деревенская улица, в конце стоял храм, который был и школой, и образцом живописного искусства. Посмотрите на любую икону XIII века – невозможно отойти. Посмотрите на любой храм XII, XIII, XIV века – невозможно глаз оторвать. Пение такое было, какого мы сейчас себе не представляем. То, что происходит сейчас в наших церквях, – это все византийские завиточки. Тогда совсем не так было. Вот недавно «крюки» (Ред: старорусская нотная грамота) расшифровали и некоторые монахи пытаются по ним петь, это же совсем другое дело. Это удивительно. Ко мне ребята приходят, я им ставлю послушать, они спрашивают: « Где ты взял? Это что такое? Это какой-то Тибет... Или такой крутой ambient?» А там они сделали по крюкам распевы без молитвословия. Это удивительная музыка. Я специалист в этом деле, слушаю много и знаю музыку, это удивительно. В славянском языке, точнее в древнеславянском, не было ни одного не то что ругательного – хулительного слова, типа «хам», «сволочь», «мерзавец». Потому что не было таких явлений, иначе язык бы назвал. Вот вам насчет времен. И как же жили люди, как вы думаете? Какой у них был дух, и какая у них была жизнь? Что, они посреди всего этого валялись пьяные в грязи? Не думаю. Не думаю и просто не верю. Что, они плясали, как уважаемый Ролан Быков? В грязи, а вокруг ржали пьяные рожи? Да не было такого, вранье все, прости Господи. А что же было? А был Нил Сотский, был Сергий Радонежский и прочие, можно перечислять долго. Вот что было. Святость была и необычайная духовная высота русской жизни за счет изоляции от так называемого цивилизованного мира, от так называемого прогресса, от пресловутых либеральных ценностей, которые мы хаваем сейчас полной ложкой. От правового государства... Что это такое, я до сих пор не могу понять. От желания какой-то справедливости, равенства какого-то… 

Но слово «справедливость» звучит вроде бы правильно?
Какая у Бога может быть справедливость? Если бы по справедливости, каждому из нас, друзья мои, давно пора было уже по 150 раз голову отрубить. Какая справедливость у Бога? Какое равенство? У Него апостолы были – один был любимый ученик, другой менее любимый. Какое равенство, что за бред? Какие законы, кроме Евангелия, могут быть? Что это за царство законов? Давайте уже опомнимся и посмотрим правде в глаза: где мы живем, как мы действуем, что нами движет по-настоящему… И когда мы проваливаемся, что мы чувствуем, и почему мы плачем ночью… Да потому что цветок, когда его отрезали и поставили в чашку, он может постоять дней семь, потом он вянет. Повторяю, опять же, все, что прочитал и услышал, и с чем полностью согласен. И в первую очередь отношу это все к себе, а не с какой-то высокой трибуны там что-то вещаю. Задыхаюсь без любви, задыхаюсь, не могу жить! Человек не может жить без любви. Надо это понять раз и навсегда, твердо и четко и всеми своими куриными силами стремиться к этому, потому что только там счастье. 

Как же стремиться?
Как бы непостижимую эту тайну понять? Сравнениями, образами, как Господь нам наш говорил – притчами, образами, чтобы поняли, а не впрямую. Если бы Он начал впрямую – мы и так-то не понимаем, а уж впрямую мы бы вообще не поняли. Человек трехсоставен: плоть, душа (то есть эмоции, чувства) и дух (то есть то, что выше всего), то, что устояло и в лагерях и прочих невероятных условиях, непонятно даже как. А все это человек! Вот вам и Троица Святая. Еще один пример, если развивать тему любви. Человек бывает какой? Мужчина, женщина и дитя, объединенные любовью. Что это такое? Семья! Значит, человек, если ты хочешь быть счастлив, пойми одну простую вещь, что счастлив ты можешь быть только тогда, когда ты счастлив в семье. Если ты в семье несчастлив, хоть у тебя разлюбимая работа, хоть осыпь тебя деньгами, хоть у тебя 35 наложниц в гареме, не будешь счастлив. Не выдумывай. Потому что вот тебе Святая Троица, вот что Господь создал. Зачем он это создал тогда: мужчину, женщину, дитя? Сделал бы всех одинаковыми, крепкими, сильными, безгрешными. Почему он дал нам свободу? Да потому, что только свободный человек может любить, по свободному выбору мы можем любить. Он хочет, чтобы мы Его любили свободно. Он бы мог сейчас нам такого Архангела Гавриила поставить двухсотметрового с мечом, чтоб все поверили сразу. Все бы ужаснулись, сказали бы: «Господи, помилуй!» сразу, тут же. 
 
Он же этого не делает...
Зачем Ему это надо? Ему нужен свободный наш выбор, все сердце наше Ему нужно, а не поступки. Вот это странная вещь, вроде странно звучит, что наши добрые дела, все наши молитвы и чтение Священного Писания и таинства церковные, без чего не приходит благодать, а благодать исцеляет и дает любовь, такой просто закон, - это все Богу не надо. Ну, зачем Богу наши добрые дела? Это нам надо. Зачем? Чтобы в наших сердцах каменных, в коросте, дырочка хотя бы появилась. Что такое сокрушенное сердце? Это сердце сокрушенное, разбитое, надо оболочку разбить, чтобы там живое затрепетало. Как хирург разрезает, а там красное, живое. Вот добрыми делами мы эту коросту пробиваем, хоть дырочка появилась, тогда – туда идёт свет. А так свет не может войти. Очень страшные есть слова в Евангелии, для меня лично: «Если свет, который в тебе, есть тьма, что такое тьма?» Если мы верим, что все мы созданы Богом, в нас изначально есть свет. Если я лежу и изнываю от тоски, у меня яма вместо души, куда я, значит, затоптал все это? Куда это девалось? Значит, я виноват. 
 
И как тогда быть? 
Умыть ноги другому, послужить всем, умягчить свое сердце, размягчить, чтобы туда проник этот луч. А если он проник, эту свечечку раздувать бережно. Это не мои слова, но я им верю. У самого получается, из миллиона раз – один, но получается. И так потихоньку, по кусочкам, по мелочам, каждый день, каждый час… Знаете, как святые говорили? Всегда нужно Бога иметь перед собой. Вот мы сейчас здесь сидим, а Он вот здесь сидит и слушает, что я здесь болтаю и знает, что я думаю о себе, и знает, ради чего я это болтаю, и видит тот оттенок некоторого хвастовства и самолюбования, все это видит. Я это знаю в себе… Что делать? Потихоньку долбить дальше... Но, Слава Богу, что уже не получается о Нем забыть, даже когда во грехе лежу. У каждого свое, не будем называть, чтобы не делать из этого такую пикантность: а вот у Пети Мамонова, вы знаете, такие-то проблемы?! Каждый знает свое. Во грехе лежу, а все равно никак не отойдешь от Него. Все уже, и нет пути уже другого. И даже такая приходит, не всерьез, конечно, мысль: куда ж я попал? 
 
Так мы с самого начала куда-то попали... Мы ж не сейчас сюда попали…
Нет, не с самого начала, – у нас выбор есть, куда нам попасть. Вот мы рождены и у нас есть выбор, попасть нам туда или сюда. Ответить нам, как Усатый Таракан наш, или как Черчилль, который сказал, когда организовывали второй фронт: «С нами Бог», а Усатый Таракан ему ответил: «А с нами дьявол». Вот я о чем говорю, куда мы попали – это наш выбор. Теперь, когда я уже выбрал, и уже Господь подал дар веры, значит, это что такое? Что такое дар веры? И бесы веруют и трепещут, ну и что толку? Бесами и остаются, мало ли. Это значит, что Бог на нас надеется. Вот это тоже такая трепетная и приподнимающая мысль, которую я прочитал. Богу мы нужны, потому что любовь ответа ищет. Не бывает односторонней любви, мы Ему очень нужны, крайне. Он на нас очень надеется, поэтому Он всеми силами хочет спасти наши души. И все, что с нами происходит, все несчастья, злополучие – это все лекарство. Аппендицит – надо резать! Будет больно, но будешь здоров. Вот это нам надо понять и не скулить, когда плохо, когда что-то случается, когда кто-то болеет, понимаете? Но надо и такую вещь знать и понимать, что бывает на благо нам, а бывает от греха. Если закоснела уже душа в грехе, то совесть можно и потушить. Раз, два, три, четыре… миллион раз… Потухнет. Будешь думать, что все в порядке, что я как все. А что ты как все, когда ты на проходной только отметился, прошел, посидел, побродил, покурил, то се. Вышел – дай денег! За что? Что ты сделал? А все так! И таким образом можно себя утихомирить очень сильно...

  
Но представьте себе такую вещь, если каждый из нас хотя бы одну маленькую точечку из черной сделает серой, будет лучше всем. Вот единственный способ. А нам все толкают с каких-то там пластмассовых трибун: давайте это, за нами, давайте закон... Да не надо никого слушать, слушай свою совесть. Ведь в каждом есть совесть. Да и кто безгрешен? Один Бог. Мы все грешны. По слову святого древнего Ефрема Сирина, IV век: Что такое церковь? Толпа кающихся грешников. Но кающихся, а не тех, которые уверены, что все так, и я так. 
 
Это вообще самая опасная философия: раз все так, то и я так…
Не только самая опасная, но и самая распространенная, потому что человек – животное общественное, так нас Бог создал. Наверное, так и надо, наверное, Он хочет, чтобы мы все вместе были, но по другим причинам, на другом основании. Потому что одно из имен врага рода человеческого - разделяющий. Взять даже ситуацию когда с женой поссорился, и она уж точно не права... Но для того и ум дан, чтобы сторожить твои ошибки, а не для того, чтобы технологии новые продвигать, поверьте. Хотя это тоже надо делать, но это не первая задача ума. Учись прощать, уступать. Подумай, женщина – «сосуд немощный», как сказано в Библии. 
 
А в политике?
Возьмем арабо-израильский конфликт. Обе стороны правы, вроде так по внешним признакам. Где жить каждому, да? Ну, надо где-то всем жить. Что делать? Выход только один - уступить одной из сторон, все, до конца. Тогда Господь увидит и все управит, не волнуйся. Но в политике это невозможно понять, потому что политика это сон, глухой, такой мутный, настолько замутненный сиюминутными выгодами этого мира. Вот мы и имеем этих актеров, которые так называемые президенты и прочих. Их всех, на самом деле, двигают люди, имен которых мы даже не знаем, а они сидят на очень больших деньгах. Вот и все дела. Но это надо понимать и этому не поддаваться. А не поддаваться как? Не выходить с тряпками на улицу и кричать лозунги. Что толку? Душу свою не отдавать этому. А кесарю – кесарево, налоги платить, подчиняться властям. А с душой они твоей сделать ничего не могут, как они тебя ни облепили… 
 
Мы сегодня утром говорили о Вашей необычной трактовке конца света...
Есть такая, с которой я полностью согласен, даже удивился, когда сам прочитал … Мы все думаем: вот будет конец света, антихрист… А кто же будет антихрист? Это будет тот, к которому все денежки соберутся постепенно, к одному человеку, и он будет всех кормить, он будет и самый умный, и самый красивый, и самый лучший, и самый добрый, и все добровольно придут и скажут: «Георгий Эдуардович Каваленштерн! Мы – ваши». 
 
Так вот незаметно и прозаично?
Вот, все будет очень просто, никаких рогов, копыт, хвостов, все будет мило, замечательно и прекрасно. Только одно отдадим – вечность. Вот и считай прагматически, американский, советский, китайский, какой хочешь человек, что тебе выгодно? 70 или 50 лет здесь, чтобы в вате, удобно и хорошо, или чтобы ТАМ? 
Думаешь: а, вот что - давай-ка я еще что-нибудь такое сделаю. Самому себе хорошо сделай. Ты эгоист, да? Любишь кайф? Делай себе! Делай добро – кайф получишь. Устремляйся к Богу, молись Ему, такой кайф получишь, что никакой героин не сравнится. Вставит так, что будешь тащиться просто, как безумный. Но если по-честному. Если хочешь удовольствий, но должно быть не кое-как, а жажда, алчба. Вот как пьяница выпить хочет, все отдаст, чтобы похмелиться. Так же душа не может без Бога. Это затвердить на носу своем, и мне в первую очередь. Не можешь ты без Бога жить, все равно потемки будут. Ну, будет двадцать минут хорошо, будет вечер хороший, а потом неделю долбить будет. Опять хочешь? Давай! Что значит нельзя? Все можно. Пожалуйста, делай. Пей, кайфуй, чужую жену иди люби, можно, пожалуйста. Что значит нельзя? Все можно. Что только будет с тобой потом, подумай, не на том свете, тут же прямо. Что будет потом? Как ты будешь потом спать, если ты по пьянке с женой друга переспал на вечеринке какой-то? Как ты потом утром проснешься? Как бы ты себя не загораживал: да ладно, чувак, как-нибудь, пьяный был… - ничего не получится. Ну, а если получится, тогда дело твое вообще беда. Если у тебя спокойно так все это получается – беда. Тогда это опасно. Как сказал опять же мой любимый Исаак Сирин «если корабль ваш плывет рядом, ему дуют попутные ветры, не встречается ни рифов, ни скал, что-то не так.»
 
Поэтому приходится трудиться?
Трудиться приходится и нечего унывать, жизнь – это не курорт, и вообще скоро все быстренько умрем. И там будет все каждому, кто сколько чего успел, и поэтому, как говорят, спешите делать добро. Это действительно так. Что ходить далеко? Недавно у меня две смерти случилось прямо на глазах. Один мой знакомый, не пьяница, не курил, не пил, ничего такого, 50 лет было, сидел в кресле – в одночасье помер, по неизвестной причине. Сердце, видимо, не знаю точно... Второй тоже, из нашей деревни, хороший мужик – раз, инсульт. Оклемался, тут же - второй. Отпевали недавно. Вот, смерть – она рядом, близехонько, и ничего в ней нет страшного, если ты старался. Пусть у тебя не получалось, пусть ты падал тысячу раз, но тысячу один раз встал. Тогда Господь по милости своей великой, может, и скажет: «Ну ладно, ничего не сделал, но хоть старался». Старался хоть. Потому это самое важное. А все наши работы… Это все надо, надо и воспитывать детей, и кормить, и зарабатывать деньги, и иметь хороший дом, и чистоту соблюдать и все прочее… Но это дело второе. Главное, какие у тебя с Богом отношения. Личные. Лично у тебя. И тут так все строго, тут никаких лазеек нет, и это так хорошо на самом деле, потому что ничего не надо думать и выбирать. Дорога-то одна, что думать-то, иди спокойненько себе. Не скачи только, а «комариными шажками в Царство Небесное», как мой друг один говорит, иеромонах Рязанского монастыря. Я говорю: «Отец, наставление дай по телефону». «Без фанатизма». Мы дружим, поэтому так и говорим, с легким юмором. «Комариными шажками в Царство Небесное…» Потихоньку, но каждый день. Все время, но по чуть-чуть. А это не то, что ТАМ будет; при жизни даже будет, потому что, как в книжечке написано: «С Отцом придем и сотворим пир внутри каждого из нас. Прямо может Бог прийти, Иисус наш, Господь, Спаситель с Отцом и Духом Святым и царство там сотворить прямо внутри нас». Поразительно пишет Симеон Новый, богослов такой был святой, когда уже старичком он причастился Святых Тайн и сказал: «Сижу я у себя в пещерке на кровати, смотрю на свои стариковские руки и с удивлением и ужасом понимаю, что это руки Бога, и моя пещера раздвигается до границ Вселенной…»
 
Но это ведь только у святых бывает...
Потому что человек святой твердо верит, что не просто он хлебушка съел и винцом запил, а это Господь в нем и он – Бог, и вообще непонятно, где кто. Так что мы выбираем? Вот такие ощущения или чужую жену? Мне кажется, вопрос риторический. Только надо все время быть на страже. Для этого – ум. А ум помрачен, и начинаются поблажки… И я, который так уверен, тоже себе говорю: «Ну ладно, сегодня что-то устал, сегодня, может, немножко позволить себе? Ничего страшного…» И смотришь, уже лежишь и еле языком ворочаешь, хотел сто грамм, а оказывается, всю бутылку выпил. И уже ничего не понимаешь, спать не можешь, потому что нервы, надо еще добавить, и пошло-поехало. А только что вот думал, только что из храма пришел, вроде так светло было… Потому что шесть тысяч лет этому-то, нечистому, он залезает так умно, со всех сторон. Но утешений множество. У него все одно и то же: зависть – была, обида – была, наркотики – были, секс – был, пьянка – была, все старое, все было, все, в общем-то, можно разогнать, ничего такого нового он выдумать не может. Празднословие, болтовня, пустой весь, нанервничался, выпить надо, - все понятно, но кто тебе это советует. А у Бога? Все новое. Стихотворение? Никогда вот этого не было. Песня? Никогда вот этой не было. Какая-то новая компьютерная придумка? Никогда вот этой не было. Что-то такое вырастить… Не было – выросло. Что интересней? Конечно, новое. Что старое, там уже все ясно, скучно, ясно, что будет…
 
В нашем сценарии – «напился, упал» - уж точно ничего нового нет...
Ну, два часа будет хорошо, но потом-то неделю плохо. Мы это знаем, а делаем все равно. Ну что делать? Так все и началось с Адама и Евы… Мы же все родственники, все больными рождаемся. Не надо иллюзий, надо знать, что мы удобопреклонны ко греху, а не к добру. Нас туда клонит, но для того нам ум и дан, чтобы понять, для этого нам веру Господь и дает, чтобы мы надеялись и верили, что все, что Он нам говорит – правда. И что Он не злой дядька, который нам запрещает, а что Он говорит: «Петя, не делай, будет плохо! И не завидуй, будет плохо». Ну, зачем грызть свое сердце, чего ты добьешься этим? Того, что будешь желать, чтоб у соседа было так же плохо, как у тебя, а не чтобы у тебя было так же хорошо, как у соседа». Ведь что часто происходит: нет, пусть у него тоже корова сдохнет! Сострадать мы еще как-то умеем, сочувствовать, а вот сорадоваться – это трудно, надо учиться. Потому сказано: с плачущими плачьте, с радующимися –радуйтесь. Все важно в этой маленькой книжечке, на то она и маленькая такая, ничего просто так не сказано, ни одного слова. И это по жизни как-то очень понятно, начинаешь проверять, делаешь то так, а то этак. А сделал, как там написано, смотришь, – получается, и не так уж это трудно. Когда очень уж налетает это все, я вспоминаю такие слова: «заповеди мои легки и иго мое – благо». Вот это действительно так. Ничего тут особо трудного нет, иначе бы Бог нам этого не говорил, чего мы сделать не можем. Жил такой старец Паисий на Афоне, он говорил: нет «не могу», есть «не хочу». И когда доходит до того, что замыслил устроить что-то такое, праздничек, так вот встань, помолись, попроси у Бога сейчас, все пройдет. Но нет, уже задумал, уже хочется, молиться не буду, а иначе будет стыдно. 
Впрочем, самая лучшая молитва «Да будет на все воля Твоя». Были люди, которые достигали очень высоких вершин духа, им ничего не надо было ни просить, ни желать, они только говорили: «Господи, твори со мной по воле Твоей». Не могли ничего сказать, настолько изумлены были, в полном изумлении пребывали. Удивительно. 
Вот некоторые кусочки таких ощущений у нас были, когда мы снимали это кино…
 
«Остров»?
Да, «Остров». Потому что мы были в таком месте удивительном, страшном и святом, где было много наших людей замучено. Вы знаете, что я еще хочу сказать, может, кому поможет? Иногда помогает такая страшная мысль. Надо себе пострашней каких-нибудь мыслей накопить на крайние ситуации. Мне очень помогало… Вот я думаю: сейчас я хочу сделать это… Это – пускай мелкий, пускай по немощи, по слабости, но явный грех… Ну, какой-нибудь из области эрзац - удовольствий… Ну, что ж, ну, по немощи, мы ж не святые, не отшельники четвертого века, - можно так подумать. А можно так: если ты произвольно соглашаешься сделать этот маленький грешок, но все-таки грешок, значит, ты на данный момент на кого работаешь? Понятно на кого. Но ты работаешь на того, кто убил и замучил десятки тысяч, сотни тысяч твоих соотечественников, ни больше, ни меньше, - вот ты с кем объединяешься. Ты, который считаешь себя человеком, даже интересным человеком… А вот ты что оказывается на самом деле делаешь! Петр Николаевич, опомнись… Тогда ты вот с кем заодно. То ты распространяешься про этих большевиков, подлых убийц, да ты с ними же сейчас заодно, если лежишь на диване бухой… И давай «Архипелаг ГУЛАГ» под подушечку, если не можешь Евангелие читать. Бывает, не можешь, сил нет ни читать, ни молиться. Положи себе такую книжечку, на любой странице открой. Но, даже если провалишься, прочитав, такое получишь, что на следующий раз, когда соберешься, вспомнишь и скажешь: ой, нет, не надо лучше. Страшное дело, лучше потерплю как-нибудь, таблетку какую-нибудь съем. Таблетки можно, если с врачом посоветовался. Не обязательно так уж все на Бога уповать, сходи сначала к врачу, может, у тебя депрессия просто, две таблетки принял, и все прошло. Что ты к Богу сразу лезешь со своими мелочами? Настроение у тебя упало или нервы шалят, – снотворное прими и спи спокойно. Господь это все нам дал– и врачей, и лекарства. Не 20 штук, конечно… Нормально, парочку выпей на ночь и спать будешь спокойно. Завтра встанешь, может, лучше будет. Не переживай, не паникуй, не надо делать из мухи слона. Перетерпи...
 
А где «Остров» снимался?
Это город Кемь, там какой-то рыбачий поселок, промысловый. Недалеко Соловки, на Белом море, там удивительные места. Красота необычайная, суровый край и очень красивый.
 
Долго ли снимался фильм и в какое время года?
40 дней, в ноябре и декабре.
 
Холодно было?
Да, холод, ветер. Но это все ерунда, это приятно. Это хорошо, когда такое дело, такая работа, когда все вместе, все заодно, на благое дело. Это было 40 дней сплошного счастья.
 
То есть никакой коммерцией даже не пахло, когда фильм снимался?
Какая там коммерция? Надо было сделать дело. Послужить людям.
 
Вам недавно предложили сниматься в сериале про Варлама Шаламова, и Вы отказались. Почему? Потому что коммерция?
Да там изначально было замыслено не так. Сперва говорили о фильме, потом вдруг целый сериал нарисовался… А надо же думать головой, на то она и дана, куда ты идешь и зачем… Если ты хочешь заработать деньги, то давай, магазин открой свой или какую-нибудь палатку, ничего страшного, будет по-честному. Съездил на базу, взял подешевле, в магазине продал подороже. Ты же ездил, ты труд свой затратил, ну, что делать, раз ничего другого не можешь… А если ты начинаешь спекулировать тем, что тебе Бог дал, талантом своим, это плохо, так нельзя. Хочется, но да мало ли чего хочется? Когда это в жизни бывает по твоему «хочется»? Что это за такие иллюзии, что за инфантилизм? Хочу… Мало ли что хочу! «Хочу – не хочу», - вот назовите интервью так.
 
А можно рассказать про «живого представителя человечества», который неподвижно сидел рядом с Вами в недавней телевизионной программе? Видимо, что-то «представлял». Он был похож на главного актёра из фильма «Пыль»...
Да, только не представлял, а олицетворял… Это была просто шутка, что про него рассказать? Алексей Подольский - хороший парень, врач… Режиссер фильма «Пыль» Сережа Лобан - умный человек - взял его на эту роль… А Леша - такой простой, добрый парень, рыхловатый, вполне нормальный...
 
Просто врач? А сыграл так интересно…
Он ничего не играл, он олицетворял.
 
Да, придётся вникнуть в тонкости этих профессиональных терминов, научиться различать. Значит, есть понятие «играть», а есть «олицетворять»...
Играть – это все Станиславский, это уже проехали, это старое дело. Ничего играть не надо, подумаешь себе, игры какие… Надо так жить.
 
Это как Ваш недавний пример про Брайана Ино. С ним было практически неразличимо, когда он творит, а когда просто живёт, у него это происходило одновременно.
Да, как говорил Блок, литература – это образ жизни. Это не то что, вот ты стихи пописал, а потом пошёл другими делами заниматься… Нет, это все время с тобой, это и счастье, и мука, и все прочее. Как всякое настоящее серьезное дело, оно и радость, оно и мучение, оно и крест, оно и спасение, все там. Поэтому давай, человечек, трудись, ищи, для чего ты рожден. Каждый рожден для чего-то определенного, не просто так, чтобы из пищи делать удобрение... Надо искать, искать в себе, рыться, копать, пробовать то – не то, но не в смысле легкости... Когда попадёшь на то - сразу почувствуешь… И совершенно неважно, этот бред надо забыть, что есть какая-то престижная работа, какая-то не престижная. Кому-то очень нравится быть дворником….
 
Что же, мы все когда-то работали дворниками, сторожами, нянями в детских садах…
Вот мне, например, очень нравится на участке грести лопатой снег. Я очень люблю, даже жду зиму ради этого. Очень люблю выйти утром по снежку, часа три-четыре поработать, пока все тропиночки, проходики у меня на глазах ровно не пролягут. Но, конечно, это хобби. Я знаю, что у меня талант есть, поэтому так и трудно все, потому что и с ним надо чтобы все шло хорошо, чисто, незагрязненно. А чисто ведь не получается… Так раз за разом все отнимать, отнимать от этого, давать тому, кусочками, щипочками… 
Подвижник – что это такое? Это великое слово, это - движение. Подвиг – это что? Это – подвинуться чуть-чуть к хорошему, насколько кто может. Не надо бешеных рывков и усилий, ни в коем случае. Умей распределять. Особенно я себе это говорю, у меня одни эмоции, работа такая, не на духе, а на эмоциях все. А представляете, как трудно потом успокоиться и прийти в себя, и все, что накопил, ты там оставил. Но, если чисто, если без наркотиков и без пьянки, если по-честному, ничего, все быстро проходит и восстанавливается, Господь все видит, что ты людям послужил. Если тщеславие поперло, какой я, дескать, крутой, то да сё – получается хуже. Хуже спектакль, хуже качество, хуже себя чувствуешь потом. А если вышел к людям такой, какой ты есть на данный момент, - все хорошо получается, выходят финты какие-то неожиданные. Потом на видео смотришь, думаешь ой-ой-ой, и откуда что берется? Ну и ну, что мой организм вытворил, 55 лет, вроде сил совсем нет, а как я скакнул…
 
Да, мы как раз на Вашем концерте так и думали, откуда силы делать такие сложные трюки?
Есть отработанные моменты, а есть какие-то удивительные вещи, которые каждый раз спонтанно происходят… Поэтому я никогда импровизацию не задумываю, как актеры обычно, мол, в этом месте я «импровизну». Никогда...
 
Как оно идет, так и идет?
Не совсем так. Всегда с кинематографической точностью стараюсь все делать, тогда башка отключается, и организм сам выдает неожиданные моменты, которые ты никогда не придумаешь и не отрепетируешь, даже если есть талант. А если ты не на своем месте, то тебе приходится думать головой, как ножкой шаркнуть, как чего… А публика – не дура, и дураков вообще нет, это заблуждение глубокое, что кто-то там дурак. Все все сразу видят. А когда тайна, вот о чем мы сегодня говорили, тогда – да, люди смотрят и соучаствуют, и думают: «Как же человек переживает! Бьется, бьется, бьется, вот совсем выскочил». Тут же, на сцене, перед тобой, как он это сделал, как это получилось? Непонятно. Вроде страшно, неприятно, вот человек корячится, старается пробиться, а потом раз…!
 
И все что-то серьёзное почувствовали...
Любовь, причём взаимную. Вот что такое искусство. И когда спектакль закончился, – тут хлопушки, конфетти, все кончилось. Но не надо иллюзий, что кто-то изменился. Но на данный момент, на полтора часа – мы вместе, и это драгоценно пред Богом, это Богу угодно. А если один выпендривается, а остальные сидят и знают, что это просто какое-то имя известное, - это уже не то, это все работа врага, на вражью мельницу. Поэтому выхожу всегда в таком состоянии, какой есть. Слабый – слабый иду, не стараюсь показать, что я сильный. Когда я слабый, - начинается эпатаж, агрессия, все не то. Если слабый – иди слабый, сделай чуть-чуть, а потом, глядишь, - и пошло потихоньку, поехало… Такая работа, интересная, трудная, счастливая. Бывает, ужасно расстраиваешься, когда надо на сцену идти, а сил нет... Жил же плохо, все себе позволял, и вот он результат, а вот сейчас публике придется врать, выкобениваться… Ну, думаешь: ладно, иди тогда такой, грешный, плохой. 25 лет я уже этим занят, поэтому я умею, научился. Волей-неволей научишься, уж надо полным идиотом быть, чтобы работу не освоить… Ведь одно дело дар, а другое - ремесло, в каждом деле это есть. Я знаю, где свет, где и как можно упасть, каким боком, чтоб не больно, такие мелочи, это все нарабатывается. 
 
А что происходит с музыкальной деятельностью?
Как-то все меньше стало это меня интересовать, если честно сказать. Будет, наверное, какой-то новый этап. Не знаю. Например, за этот год я вообще ни одной песни не написал, зато 120 стихотворений написал, хороших. А потом, понимаете, тут отдаешь – весь выпотрошенный, а потом без сил можешь и провалиться легко. И себе подстроить компромисс, что ты поработал, давай праздничек и так далее... Тяжело. И потом, - когда на виду все время, это здорово долбит. Вот я в Киеве был после съемок в кино, там был просмотр, меня один мудрый киевский архимандрит подозвал и говорит: «Петр, вы берегитесь сейчас, после этого кино у вас будет трудное время. Сейчас набросятся, искушения такие будут»… И правда, точно. Еле выбрался... И еще не знаю пока, ну, вот пять дней прошло, не знаю, каждым днем живу… 
 
А с сыном вы действительно делаете вместе новый проект - спектакль?
Да, будем делать. Как сделаем, так будем говорить, а что сейчас говорить о несделанном? «Полуработу» не показывают – это правило строгое, и рассказывать ни о чем нельзя, и даже о том, о чем я уже рассказал. Но что значит «нельзя» - «льзя»? Может, кому поможет, может, кто-нибудь как раз в этот вечер журнальчик возьмет… Есть люди, что их хоть всем обставь, а все равно тошно. Как Элвис Пресли, бедный, лежал в своем замке и помирал постепенно. А товарищ его, Джерри Льюис, он что сделал? Он перелез через забор с ружьем, хоть там была охрана... «Я, - говорит, - эту скотину, если он не бросит наркоту свою, сейчас застрелю…» И его полиция поймала, к счастью, а то бы он его убил. Вот это дружба!
 
Так что же такое хорошее кино на Ваш вкус?
Давайте четко определимся, фильм должен быть пронзительным, чтобы тронуло вас, чтобы прямо туда укололо. Это очень редкая вещь. И вообще это не задача кино, это просто иногда так получается, а вообще кино - это развлечение. Оно должно быть как можно более качественным и добрым. Смотрите гангстерское французское кино, где настоящие актеры, настоящие режиссеры, где зло всегда бывает наказано, все преступники умирают, никаких типов вроде Сталлоне, с хэппи-эндом нет. Там все серьезные простые ребята, которые выбрали этот путь и идут по-честному, до конца, и погибают. И поэтому это несет потрясающий положительный заряд. Молодой человек посмотрит и увидит, что сколько веревочке ни виться, будешь убит, если выбрал путь зла. И это талантливо, прекрасно сделано, и убедительно, и развлечение прекрасное, и несет положительный неожиданный эффект. Вы посмотрите хороших актеров, например Берта Ланкастера! Великолепный мастер всех времен и народов. Смотреть на каждое движение мускулов его лица – сплошное удовольствие. Да простит меня многоуважаемый Клинт Иствуд, но у него – это все фанерные домики. Вы посмотрите фильм «Вера Круз» («Vera Cruz», 1954), где Гарри Купер и Берт Ланкастер в паре, у вас будет настроение прекрасное неделю.

  
Возьмём, например, такие фильмы, как «Прощай, друг», где молодой Ален Делон и Чарльз Бронсон, или «Самурай», - вот кино. Не оторвешься! Какой Ален Делон острейший, молодой, всегда с удовольствием смотрю. Jean Herman, режиссер – это имя, все его фильмы на уровне. «Полицейский» - великолепное кино. Старички-обыватели от нечего делать начали грабить. Отличная идея! Смотреть одно удовольствие. Все погибают в конце. «Самурай» с Аленом Делоном, где его убивают, никаких вариантов нет, шансов нет. Жан Габен «Не тронь добычу»… Вот как они, мужики простые, в штанах, один даже очкарик, у которого жена, а на самом деле – бандиты настоящие, такие, которые пошли на дело и все пропали. Вот это кино. «Набережная туманов»…
 
А вот на русских комедиях мы, пожалуй, сошлись во вкусах. Данелия, например, – это мастер…
Вот это – настоящее кино. Данелия, Гайдай… В институте, во ВГИКе на 4-м курсе у всех спрашивают: какой ваш любимый советский режиссер? Все, конечно: Тарковский, Тарковский… Только мой Ванечка (Ред: Иван Мамонов – сын Петра, начинающий оператор, участвовал в съемках фильма «Остров») говорит: «А я люблю «Операцию “Ы”». Юсов там такой, оператор великолепный преподает, говорит: «Ваня, молодец, хоть один по-честному сказал». И вот эти все старые кинокомедии, и «Мимино», их можно пятьсот тысяч раз смотреть. Вообще люблю французское и русское кино… Американские очень редкие удачные фильмы, можно по пальцам пересчитать… Только, пожалуй, в жанре вестерн. Например, фильм «Красная река» с Джоном Уэйном… Как там два героя – старый и молодой в конце стреляются! Это даже не история, а целый эпос. 
 
Американский вкус вообще отличается от европейского...
Америка молодая страна, всего двести лет. Пришли-то сюда кто? Всякие бандиты, отщепенцы, любители легкой наживы, так это все начиналось… Так надо это честно признать и стараться набирать мощь не только внешнюю, но и внутреннюю, чего очень желаю американскому народу. Есть много прекрасных образцов…
 
Но и верующие люди тоже сюда бежали...
Да, но это не правило, а скорее исключение. Вы же понимаете, как здесь индейцев истребляли, и прочее. Все это мы знаем прекрасно. Мы же честно говорим про нашу ленинско-сталинскую банду. Чего ж тут не признать, а вдруг идеализировать это? Не надо, надо по-честному. Но надо набирать мощь и ориентироваться…
 
Но здесь картина отнюдь не чёрно-белая...
Нет, конечно, черно-белого вообще нет. Есть явления, а есть разбор полетов. Есть среднестатистические данные. И среди коммунистов и большевиков были хорошие люди…
 
Помните старую советскую шутку о статистике? Мой сосед съел две курицы, а я ноль. Значит, в среднем, мы съели по одной курице.
Да, может быть и так. Я желаю американскому народу этой духовной силы, если я вообще имею право так сказать... А я все-таки имею право так сказать, потому что Америку я люблю, поездил по ней много, люди очень разные, как и везде. Мир вообще делится на отдельных личностей, но все-таки есть такое понятие, как нация, народ, этническое какое-то образование. Равняйтесь на лучших своих людей. Мы же на святых вот равняемся. Ну, у вас нет святых, но есть герои духа тоже… Линкольн, например…
 
Мы себя от русской культуры не отделяем, хотя и живём в Америке.
Это не значит, что кто-то лучше, кто-то хуже, но факт, что стране мало лет, что она только набирает круги. Но где античная цивилизация, где Византия, где Римская империя? Все же идёт кругами, колесами, и ничего страшного в этом нет. Поэтому сейчас как раз может быть за вами слово, как за молодой нацией. Очень прискорбно видеть, что здесь действительно, как писала советская желтая пресса вся так называемая, и красная, и желтая, не разберешь цвета, действительно «желтый дьявол»! Что делать? Это факт, очень уж сильно люди повернуты на деньгах. Но есть же свои герои, я вот знаю по музыке, как мы равнялись на людей, на Джима Моррисона, на замечательных американских джазовых музыкантов, хоть они, конечно, жгли себя с двух сторон этими пьянками, наркотиками. Это все не достоинство, а недостаток. Но вопреки даже этим злостным дьявольским привычкам, они все-таки очень много сделали, колоссально много. Герои духа в какой-то степени, хотя, конечно они многое в себе втоптали в грязь этими ужасами. Но человек вообще неоднозначен. И святые русские все были грешники. Святость не означает безгрешность. Это просто приближение к Богу, это просто жизнь. Ну, а те люди неосознанно сами прорывались к чему-то чистому, стремились к чистоте. А чистота – это только Бог. Это не может быть враг, он не может быть чистым. И поэтому любите эту чистоту. Давайте все полюбим. И себе это говорю: ну, полюби ты чистоту, ну, сколько ж можно… 
 
Вплоть до внешних атрибутов?
Давайте оранжевые маечки будем носить, вот я себе специально такой цвет купил. Думаю, дай-ка я куплю себе такую веселую маечку, в ней как-то и грустить неловко. А меня Виктор Иванович Сухоруков (Ред: известный русский актер, снимался в фильмах «Брат», «Остров» и многих других) на это подвигнул. Он всегда одевается, как ребенок – красненькое, шапочки бежевенькие, костюмчики из фланели… А он страшное пережил, но не будем чужие истории рассказывать. А сейчас – кристальный человек, чистейший, честнейший, одно удовольствие. Какой от него свет идет, сколько мы с ним посидели, говорили, сколько вечеров вместе с ним провели... На Соловках, в этом мрачном месте, так мы наговорились, так нам беседовалось хорошо, и слушали друг друга, и понимали, и молчать я вдруг умел, потому что было что слушать. 
 
Но ведь не только хорошее мы видим в других людях...
Мне так представляется, что может, я испорченный. Говорят отцы так, что ты видишь в другом то, что в тебе. То есть, если ты говоришь, какой этот человек дурак, какой он гневливый, какой он обидчивый, значит, ты сам такой, значит, это в тебе есть. Серафим Саровский каждого встречал: «Здравствуй, радость моя!» Искренне, он не видел в человеке греха, потому что в нем его не было практически. Есть очень хорошая притча. Старец Паисий пишет, если в комнату положить много-много кусочков лукума, а в уголочек положить кусочек дерьма, и запустить туда муху, куда сядет муха? На дерьмо. А если комнату заложить дерьмом и положить кусочек лукума в уголок, и запустить туда пчелку, куда сядет пчелка? На кусочек лукума. Так вот, старец Паисий говорит, что он предпочитает быть пчелой. Когда смотрит на людей, он имеет в виду выискивать в них этот кусочек лукума. Пускай он и такой, и сякой, и последний обормот, но разгляди, в нем свет есть. Только разгляди, вот это ищи в нем, а не ищи в нем свое дерьмо. Оно и в нем, и в тебе его полно, навалом, что в нем рыться-то?
 
Афонский старец Паисий, который не так давно умер, в 1994 году?
Да, да, это он. Великолепные оставил 3 книги, сейчас, кажется, даже вышел 4-й том. «С болью и любовью о современном человеке», «Духовная борьба», «О семье» и «Духовное совершенство». Пишет очень простым и понятным языком. Но отец Дмитрий мне еще ближе, потому что он честит, чихвостит нас по заслугам, все знает, не скроешься никуда, и остроумный, и веселый. Ничего, Богу это угодно все, если на пользу дела, можно и пошутить, и посмеяться. Не надо из православия делать унылую рожу. Это радость, прежде всего, постоянная, которая всегда с тобой. Вот в кино этом нашем (Ред: «Остров») самая главная, на мой взгляд, удача, что там и труды веры показаны, и радость. Есть где посмеяться, и смешные старики эти, которые там собрались и меж собой куролесят… У меня есть одна подружка, еврейка, очень хорошая художница, светлая такая женщина, она человек неверующий, далекий от этой темы, мы с ней дружим давно, лет 20 уже… Она говорит: «Ну, это же комедия…Про таких стариков… Я так хохотала, классно!» Что ж, хорошо, что и такое мнение есть. 
 
А не жаль, что другого она в этом кино не увидела?
Нет, это она так, она хорошая, серьезная женщина, это она так… Другая моя подруга, жена близкого приятеля, говорит: «Я лет 5 назад встретила на улице толпу монашек, они идут, смеются меж собой чего-то … Я так рассердилась, расстроилась. Только пришла к Богу, думала, что надо серьезно все. И вот знаешь, этот фильм, который вы сняли, вызвал у меня такое же ощущение, как эти монашки, смеялись и шли в этих черных одеждах…» И она меня так этим порадовала, я ей спасибо сказал, не дай Бог, чтобы это была какая-нибудь православная агитка, мрак этот, тарковщина, умствование, не дай Господь. Помраченный наш разум надо отметать, слушаться своего сердца. 
 
Но это трудно. Мы же привыкли во всем руководствоваться разумом...
Трудно. Помню, мы как-то с женой в Оптину Пустынь приехали, давно еще, хотели спросить, как нам быть, – мы давно уже в браке живем, венчаться нам, не венчаться. Но в общем-то, приехали в основном выпендриться сами перед собой, что мы верующие, в Оптину Пустынь приехали… И идет монашек какой-то… Мы его останавливаем, говорим: «Батюшка, как вы считаете…» Даже не успели дальше ничего сказать, а он: «Я ничего не считаю», - и ушел. Так мы обиделись, ушли из этой Оптиной Пустыни. А теперь я понимаю, правильно он сказал. Пришли тут со своими мудрствованиями... Ничего он не считает, он верует и радуется, живет и все, ничего не считает, ничего не решает… «Я считаю…» Кто ты такой? За что тебе надо? Почему апостола Петра вниз головой распяли? А ты, скажем, ворчишь, пенсии тебе мало… Тебя вообще пора удавить уже давно, если так, по-честному. Сравни свою жизнь с Евангелием, сразу увидишь, насколько ты ничего не стоишь вообще…
 
Но мы ведь должны любить (и жалеть) людей все равно...
Жалость не в том, чтобы сю-сю с ними, жалость в том, чтобы сказать правду. Когда мне особенно плохо, я ставлю запись отца Дмитрия, и он говорит: «Ну, что ты лежишь, таракан, такой, сякой, сюсюкаешь сам над собой?» Я встаю и думаю: «Кончай, правда. Давай-ка я пойду что-нибудь поделаю, хоть бы подмету, уберу в комнате». Ну, сколько можно, мужик, в 55 лет так лежать… «У меня нервы, у меня работа такая…» Хорош уже! А не хочешь, как апостол Фома, – с которого живого содрали кожу? Это как? Нервы, говоришь? Что еще? Такие же люди были, как мы с вами. Даже далеко ходить не надо, вон, не так давно люди в лагерях держались и терпели, и веселы были, и шутили, и других поддерживали. Читаю сейчас как один старичок, священник, всех веселил, балагурил, рассказывал истории уголовникам, из Евангелия делал сказки, все собирались, слушали... Что еще в тюрьме делать? Когда есть один рассказчик, – это как телевизор. А он под этой эгидой рассказывал притчу о блудном сыне, в такой шутливой, сказочной, прибауточной форме. Господу это угодно, когда люди радуются, когда в печали их поддерживают такими вещами. Да по-всякому это делать можно, множество есть всяких способов. Не можешь ничего сказать, скажи: Господи, помилуй! Сразу станет легче, вот увидишь, когда совсем не можешь ничего, – перекрестись. Бывают такие моменты страшные, когда даже сказать не можешь. Но рукой-то всегда можешь перекреститься. Бывают нападения такие, ой-ой-ой. А отцы пишут, что они даже не записывают, что с ними было в пещерах, чтобы не отвратить от веры нашей. Потому что чем ближе к Богу, тем сложнее… Никаких иллюзий не должно быть. Золото в огне закаляется. Как пишет мой любимый Исаак Сирин: «Если бы ловец жемчуга каждый раз доставал жемчужину, его бы не преследовали подводные течения, нехватка воздуха, акулы, - жемчуг бы обесценился». Но зато если достал, то не отдашь уже, потому что трудов много, лет 20 положил трудов. Да, ну как отдать? Потом еще важнейшая вещь, что у меня никак не получается: где сокровище ваше, там и сердце ваше. Если сердце мое здесь, значит, сокровище мое здесь. К сожалению, это так, надо факту прямо в лицо смотреть. И наполнять себя этим… Поучаться, бесконечно поучаться. 
 
Читать?
Читать, читать и перечитывать. Евангелие вообще надо знать наизусть. Читать с начала до конца, по кругу, всегда. Потому что там глубина необычайная, бездонная, это так кажется, что все просто. А почитаешь толкования отцов, там на каждое слово внимание обращаешь… Сам начинаешь догадываться… Когда Господь исцелял, слепой ему кричал: «Иисусе, сыне Давидов, исцели меня!», - и ученики ему все время говорили, что он громко так кричит … А он кричал, и кричал, наконец, докричался, Господь ему говорит: «Ну, иди сюда…» Он скинул рубаху и пошел. Вот: скинул рубаху… Это не лишнее слово. Это что значит? Я сам догадался, потом посмотрел у святых отцов в толкованиях. Правильно догадался, – грехи оставил, перестал грешить, и тогда Господь исцелил. Никто никого не агитирует, не убеждает, не доказывает. Живи, как хочешь... Но для меня лично, поскольку профессия у меня – актер, я на виду, поэтому должен рассказать всем. Это часть моей работы, – поделиться своими искренними ощущениями от этой жизни, от бытия, о том, что у меня происходит… Может, кому-то поможет, а может и нет. Живи как хочешь, кто тебя заставляет, никто не заставляет. Сделали из любви палку. Что за глупость? Какие-то вечные муки, крючки, чего-то бояться… Бояться надо оскорбить любимого человека и любящего тебя. Вот что такое страх Божий. Хотя есть, что отец бьёт сына, а потом – сын отца...
 
К сожалению, таких отношений в мире хватает…
И в каждом из нас что-то подобное есть, так вот с этим надо и биться. И нам указали, расписали по полочкам, чего как делать, и никаких нет особенных загадок и хитросплетений. Просто выбор… Чем мы отличаемся от святых? Вернее, святые от нас? Решительностью, решимостью. Мария Египетская была блудница, которая любила блуд сам по себе, не из-за денег, не проститутка. Любила блудить, любила порок, и не могла войти в храм, ее выталкивало оттуда. Ее это удивило так сильно, что она пошла за Иордан и сказала: ни разу, никогда, навсегда, всё, что бы ни было. Грызла землю, рыла ногтями, ужас что творилось… 17 лет… По воде стала ходить - редчайший дар преодоления естества, естественных законов. Только кому-то еще одному Господь дал и ей... Как Антоний Сурожский пишет, меня стыд берет, я прямо не знаю, что делать. Говорит, ну что как облако между небом и землей, ну, сколько можно туда-сюда, туда-сюда? Одно дело, когда споткнулся, упал, бывает, не сдержал гнев, кто-то сказал явно не то, раздражился… Это ничего, бывает, гаси сразу, кайся беги. Но страшно, что я делаю, когда могу не делать, а задумываю и делаю. Вот что страшно. И бывает до сих пор так, несмотря на все мои речи.
 
Человек слаб...
Человек не слаб, скорее это называется «где сердце твое?»… И нет «не могу», есть «не хочу». И все по силам дается, надо помнить твердо еще, что всякое испытание, любое, каждому человеку дается по силам, свыше сил Бог никогда не даст. Поэтому всегда, если упование твердое, - все перетерпишь, пройдет. А у меня не получается… Вот даже перелёт в Сан-Франциско такой был для меня сложный, 20 часов провели в самолетах, пересадки, опоздания, у меня просто нервный срыв случился. Мне же 55 лет, я человек весь истрепанный, не двадцатилетний рокер, которому все нипочём. 
Я же не за деньгами приехал, а к людям, показать как у меня душа трепещется, то рвется, то взлетает… Может, кому-то это помощь будет, может какой-то message. Хорошо, что дали день хоть отдохнуть, поэтому концерт получился. А если бы в этот же день играть, что бы было? Как у Джуди Гарланд, я видел кадры, что бывает при нервной перегрузке, когда съемки, съемки, съемки... Вот она танцует, и тут, прямо на сцене, ее начинает колотить. Страшное дело! Нервный срыв. И потом пошло: наркотики, наркотики, конец жизни в безвестности и нищете. А была самая что ни есть звезда...
 
Вопрос о старых делах. Только что были в Скандинавии, Мы знаем, что в начале карьеры Вы переводили много стихов с норвежского…
Просто у меня мама переводчик со скандинавских языков, и я хотел пойти по этому пути, когда еще не нашел себя. Но сейчас это все я забыл, язык я не помню, да и не знал его особенно хорошо. А стихи я пишу. Давайте вам напоследок одно почитаю, такое, чтобы вы почувствовали, как у себя в деревне живу…
 
Летит ли жук, закат ли протяжен,
Лежит ли груда кирпичей у дома,
Все это дорого мне, все знакомо,
Вот с этим я всем сердцем сопряжен.
Не побегу в тропическую даль, 
В пустыню скал синеющих, зловещих
Останусь здесь, где Бог меня узнал,
Среди листочков, червячков и трещин.
 
Мы ожидали в Вашей последней книжке стихов найти что-то похожее на тексты из спектакля («Мыши и Зелененький»), такие современные, нервные, образные… 
А оказалось, это почти русская классическая поэзия, немножко детская, как Вы сказали.
Ну, в 25-30 лет я писал совсем по-другому. А сейчас пишу попроще.
Есть такие, совсем короткие, на тему моих любимых фильмов:
Когда играет
Берт Ланкастер, 
Я тихо плачу.
Что за мастер!
 
Что бы Вы хотели сказать на прощание?
Вам, как новым друзьям, скажу, что вы мне очень приятны, я вижу ваши лица, я же все чувствую... Я взрослый, большой, старый, знаю такие вещи. Мне нравится вам рассказывать то, что для меня важно, вижу, что это находит отклик. 
Будет статья, кто-то прочитает, кто-то увидит мой message, и хорошо…
 
Сан-Хосе – Лос Альтос – Капитола, октябрь 2006-го года
Беседовали Светлана Есакова и Алекс Федосеев