TERRA NOVA: Рената, когда Вы пишете стихи, кому Вы их все-таки адресуете – детям или взрослым? 

Рената Муха: Вопрос этот задают часто, а у меня не получается «адресовать». Однажды я ответила: «Я пишу до востребования»... Вероятно, так оно и есть. Дети и взрослые видят в стихах каждый своё: иногда дети воспринимают лучше, иногда взрослые.

Какое двухстрочное стихотворение оказалось самым популярным?

Представьте себе, про Лося: 
– Ну дела, – подумал лось, – 
Не хотелось, а пришлось.
Причём во всех странах. Мне до сих пор присылают лосей всех размеров в разном исполнении – керамических и плюшевых, даже моего роста ....

Чем Вы объясняете популярность Лося?

Я это объясняю тем, что это двустишие - такая частая жизненная ситуация. Один мой ученик, Боря Молчанов, 10 лет, заявил, что взрослые зря сетуют на детей, что те не понимают стихов: «Вот вы, взрослые, тоже не понимаете». 
И переписал «Лося» так:
И женился бедный лось, 
Не хотелось, а пришлось....

Судя по реакции аудитории, читателям очень нравятся Ваши двустишия – «недоговорки», «начало следует». Пресса отмечает, что эти два жанра изобретены Вами. Расскажите, были ли случаи, когда кто-то дописывал начало?

Конечно, были. На первый взгляд это кажется очень просто, у меня даже появились подражатели. Мой друг и соавтор, детский поэт Вадим Левин, очень поощрял меня писать двустишия, и говорил: «Ты пиши последние две строчки, а начало я напишу». Но попасть в тональность другого автора очень трудно. Не только Вадим Левин, но и другие мастера пытались «дописать» начало, но это почти никогда не удавалось, получалось, как не от того платья рукава. Иногда я не могла принять написанное в свой текст, и люди обижались. Даже тем, кто хорошо пишет, сложно влиться в чужой текст. Чем удачнее последние строчки, тем труднее придумать начало.

Мне, как и многим, вообще нравится идея изобретения нового жанра... 

Может, мы сделаем такой конкурс – «Начало следует», в котором смогут принять участие все желающие? 
Можно, конечно, попробовать, но осторожно. Люди часто обижаются, когда их попытка не находит признания. Начало получается только в редких случаях. Однажды Вадим Левин в Москве проводил занятие в детской студии, – а он замечательно работает с детьми, – и на этом занятии присутствовала талантливая поэтесса Вероника Долина. Вадик предложил написать начало к моим строчкам:
...и это для дятла такая наука, 
Что он никуда не заходит без стука.

Вероника немедленно откликнулась:
С утра этот дятел сидел на столбе, 
Соседи о нём донесли в КГБ,
И это для дятла такая наука, 
Что он никуда не заходит без стука.

А был и такой случай. У меня были строчки:
Вот так и живут с этих пор в полумраке
Все рыбы, все жабы, все крабы, все раки.

Никто не мог ничего добавить, а мальчик Саша Содин придумал:
Однажды в реке порвались провода,
Электрик уплыл неизвестно куда.
Вот так и живут с этих пор в полумраке
Все рыбы, все жабы, все крабы, все раки.

Очень важна естественность, начало должно гармонично соответствовать и тону, и звучанию.

Может быть, когда-нибудь можно будет издать «Договорки», когда наберётся достаточно?

Я думала об этом, мне даже захотелось написать историю появления нескольких начал и продолжений. Как-то раз меня вызвал парторг в свой кабинет для обсуждения какого-то текущего вопроса. Он меня не ругал, не отчитывал и совсем не заслужил строчек, которые вылились сами собой, поскольку могло быть и хуже:
Вчера крокодил улыбнулся так злобно,
Что мне до сих пор за него неудобно.

Когда у меня набралось штук 12 двустиший типа –
«Едят ли дятлы червяков?» –
спросил червяк и был таков.

Чуть-чуть похудеть захотелось скелету,
И он ради этого сел на диету.

Один осьминог подошёл к осьминогу
И в знак уваженья пожал ему ногу.

Один верблюд, кипя от злобы,
Вчера ушёл в пустыню, чтобы ...

– Вадим Левин отважился пойти со мной к Борису Заходеру. Я читала ему эти двустишия, а сама думала: «Сейчас выгонит». Заходер посмеялся и сказал «Давайте, придумывайте начало». «Ему хорошо говорить, – думаю, – а это ведь не так просто». А он продолжает: «Я бы подписался под некоторыми». Ну, я и скажи: «Борис Владимирович, подпишитесь!» Но он ответил: «Спасибо, без вас справлюсь как-нибудь» И тут же выдал:
Один шахтер полез в забой
И стал работать над собой.

Но здесь он, похоже, не дотянул... Ни детскость, ни взрослость...

Тут полная неожиданность. Она-то и вызывает юмористический эффект; а также расчленение идиомы или её необычное или буквальное использование (идиома «работать над собой» – в забое или «в знак уваженья пожал ему ногу»). Иногда это комбинация звукового ряда и неожиданности –
Ужа, несмотря на отсутствие жала,
Зелёная жаба в душе уважала.

Вероятно, благодаря вот этому звуковому ряду («жа-жа»), один трёхлетний малыш сказал про книжку «Недоговорки», которую просил читать ещё и ещё раз, что это книжка «про жабу».
Ну, а иногда удаётся придумать шутку. Как-то давно, в «ленинские дни», я придумала для «начала следует»:
...........................................
а в-третьих, и, в-четвёртых,
Он был живее всех живых и некоторых мёртвых.

Что Вы можете сказать о своём творческом процессе? Когда читаешь или слушаешь Ваши стихи, кажется, что они сказались сами собой, звучат так легко. 

Я в юности не писала стихов и никогда не собиралась стать поэтом. Первое двустишие «Про калоши» получилось случайно, и друзья рассказывали друг другу о его появлении как байку. Однажды иду со своим знакомым, которого давно не видела, и он с удивлением спрашивает: «Ты, говорят, стихи стала писать?» А я отвечаю: «Бывают в жизни чудеса». Мы в это время переходили дорогу, и вдруг «подскочила» следующая строчка: «Ужа ужалила оса», я её проговорила вслух, удивилась и тут же выдала следующие строки: «Ужалила ужа в живот, Ужу ужасно больно – ... вот!» Мы с приятелем были оба удивлены и развеселились. К тому времени я уже посетила известное число врачей, была знакома с их заключениями, и потому следующие строчки тут же и возникли: «А доктор ёж сказал ужу: “Я ничего не нахожу”...» и так далее. Так первое стихотворение сочинилось при переходе улицы. Оно долго оставалось единственным, из-за чего были смешные истории, о которых я рассказывала в своих выступлениях.

А как это развивалось после столь знаменательного перехода улицы?

За годы после этого первого стихотворения я проследила такие две модели: бывает, что стихи выплескиваются сами собой, как про ужа; а бывает, что сочиняешь долго и мучительно. Но бывает и так, что когда что-то написалось как бы легко, на самом деле – это вылившийся, наконец, окончательный вариант, который вытесняет все предыдущие, которые вымучивались. Часто в окончательном варианте убеждает правильно найденное звучание: долго слышишь, «как не надо», и мучаешься, а когда вдруг прозвучит «как надо», то знаешь, что получилось. Так было с двустишием
Мне очень обидно, – сказала слеза, –
И я говорю это прямо в глаза.

Первая строчка долго не получалась; перебирала варианты – «Мне больно и горько, – сказала слеза...»? Не то, тяжеловато. И вдруг сказалось «Мне Очень Обидно...» – и всё пошло, повёл звуковой ряд.

Долгое и мучительное создание - наверное, удел всей «лёгкой» поэзии...

По модели «долго и мучительно» создавалась «Колыбельная книжка» – я ее очень долго писала, годы. Как придумаю что-то, потом долго переживаю ... напишу и останавливаюсь, в год по строчке. Получилось «густое» стихотворение, почти в каждой строчке выношенный образ. Может быть, оно даже слишком насыщенное. Начала я его в Харькове, а когда выступала в Бостоне, обещала закончить и в следующий раз там прочитать. И вот, когда вышла на сцену, вдруг почувствовала, что не могу его прочитать... Я сказала, что когда сочиняла, то всё время мурлыкала про себя одну мелодию, и теперь помню текст только под эту мелодию. Присутствовавший на этом вечере Наум Коржавин сказал с места: «Не трогайте мелодию, эта музыка, значит, там и была, так что пойте». Пришлось петь. Теперь, когда приходит время читать «Колыбельную», я предлагаю «Будем петь вместе, если не получится – не моя вина». Обычно получается...

А как были изобретены Ваши новые жанры?

Я стала сочинять стихи сравнительно поздно. В первый период накопленная энергия выплеснулась, и первые 5-8 стихотворений написались с лёгкостью. Потом возник перерыв, появлялись отдельные строчки, я их показывала своему другу, поэту Вадиму Левину, и он меня сильно поощрял писать и дописывать свои двустишия. А я по заданию или по решению не умею, только по вдохновению. Тогда я и придумала жанр «недоговорки», а когда появились явно последние строчки, я назвала их «Начало следует». Так был придуман второй жанр.

Было бы интересно создать еще и третий...

С годами возрастает требовательность, проверяешь то, что раньше легко принималось. Сейчас я стараюсь писать короткие стихи, – люди привыкли к ним.
Я все ещё пытаюсь ответить – легко или вымученно пишется... Интересно отметить: то, над чем ты мучаешься - забывается, а то, что сказалось легко – значит так и было, как мелодия в колыбельной. Но бывает по-разному. Вот легко сказалось «Жила-была кошка по имени Мышка», а очень уважаемый мною критик что-то там покритиковал, и я стала переделывать, и долго мучилась, а потом прочитала первый вариант и увидела, что он живой. Стихи не всегда выигрывают от работы над ними...

Записываете ли вы свои рассказы?

Многие люди, например Игорь Губерман, Дина Рубина и Феликс Кривин, усиленно уговаривали меня записать. Дина и Игорь приступили особенно круто, на своём лексиконе, который как забор читаешь, но им обоим это запросто сходит с рук. Я размышляла над этими просьбами и пришла к простому выводу, что не пишу потому, что хорошо рассказываю. Устный рассказ – это особый жанр. Средства устного и написанного рассказа противоположны. Когда я рассказываю, у меня есть соавторы... Ведь устный рассказ рождается каждый раз непосредственно во взаимодействии со слушателями ... 
Однажды я согласилась на уговоры одного американца и записала свой рассказ 
про то, как я впервые летала в бизнес классе за границу и старалась (по Чехову) истребить в себе раба. Я рассказывала об этом много-много раз, но когда увидела рассказ на бумаге, ─ не узнала свою собственную историю... После этого я уже больше не смогла её рассказывать, я как бы перенесла её в другой участок мозга ... Лев Толстой говорил о Наташе Ростовой, что она не могла писать писем, поскольку не могла на бумаге выразить то, что выражала улыбкой, голосом, жестом. То, что в устной речи звучит хорошо, на бумаге выглядит совсем иначе. Это абсолютно разные жанры, и дарования для каждого из них совершенно разные. В одном из интервью, я ответила корреспонденту на вопрос «почему вы не напишете мне это по электронной почте?»: «Вы задаёте правильные вопросы, но неправильному человеку – устному рассказчику. У меня даже есть стихотворный ответ:
Мне и радостно, и грустно,
Но не письменно, а устно.»

Какова традиция устного рассказа?

Надо сказать, что устный рассказ – не русская традиция. Я по профессии преподаватель английского языка. В Англии и Америке устный рассказ очень популярен, там устраиваются ежегодные конкурсы на лучшего рассказчика.* 

 У меня, я думаю, есть призвание к устному рассказу, а близкое соприкосновение с английским языком и англоязычной культурой, разумеется, не только помогло понять, что у меня это призвание есть, но и сильно его подпитало. Я преподаю язык тоже по методу устного рассказа, о чём я пишу в своих работах по методике.
Вот только об одном хочу Вас и читателей предупредить. Если среди вас окажется рассказчик, следуйте главным двум правилам: первое – если вы не готовы слушать, не дайте ему открыть рот; иначе, если вы пропустили момент, и он начал, - его не остановить. Второе (больше, пожалуй, относится к рассказчику) – не думайте, что всем его рассказы нравятся одинаково, даже если на лицах улыбки.

В своём выступлении Вы упоминали, что в эмиграции учите русскому языку и детей, и взрослых. Какую роль играет чтение поэзии в сохранении русского языка в эмиграции?

Огромную. Это необходимо не только для сохранения русского языка, но для сохранения души. Жизнь без поэзии - эстетическое недоедание... От нас, старшего поколения и от родителей, требуется усилие, чтобы приучить детей к удовольствию, а затем и потребности читать стихи.

Проблема в том, что детей надо «завести», но трудно найти верную книгу для этого, часто не срабатывают даже испытанные средства...

Приучить детей к чтению поэзии не так легко. Дети не должны вырастать без стихов, это душевный авитаминоз. Если пропустим одно-два поколения, будет поздно, не наверстаем... Ни телевидение, ни компьютер не заменят книгу, с экрана читать неудобно, неуютно... Сохранять русский (и любой) язык можно только через чтение. Какой-то период ребёнок не должен жить без стихов. Жизнь без стихов – это явление культурной невесомости.
Может быть, в наше время детям нужен несколько иной юмор – не специально детский и не взрослый ... Нужно найти ключ, понять, на что дети откликаются. Вадим Левин, который фантастически успешно работает с детьми в России или Украине, был поражен, когда проводил занятия с детьми за рубежом: дети вроде бы по-русски говорили, но они его не понимали. Например, в одном из его замечательных стихотворений они не поняли слово «автополивалка». 

Ведь они живут уже в другом мире, и нам необходимо это учитывать...

Дети за рубежом плохо понимают даже русские классические сказки; в сказках использована несколько устаревшая лексика, и в отрыве от языковой среды дети не понимают многих слов, которые в языковой среде воспринимаются подсознательно. Поэтому я перевожу для них современные английские городские сказки, я их старательно собираю. Дети узнают реалии и живо на них реагируют. Иногда дети достаточно знают язык, чтобы говорить с родителями, но если это только бытовая лексика, язык уходит. 
Чтобы поддерживать язык на хорошем уровне, необходимо чтение.