Во второй половине 60-х годов минувшего столетия, по рекомендации одного из своих приятелей-библиофилов, я пробрел часть архива известного писателя, журналиста и политического функционера Давида Хаславского (1880 – 1965 гг.) В юности и студенческие годы он увлекался идеями социалистов-революционеров (эсеров), потом сменил свою политическую ориентацию, перейдя в “БУНД”*. В 1925 г. Д.Заславский полностью отмахивался от своих прежних политических взглядов, вступил в КПСС, приняв позицию и доктрину большевиков, став рупором самых мракобесных большевистских мероприятий, где наиболее печальную известность он получил, участвуя в травле О.Э.Мандельштама и Б.Л.Пастернака. Среди оказавшихся у меня материалов архива были десяток бундовских книг и брошюр, выходивших в период первой русской революции 1905 – 1907 г. Помимо книг и нескольких малоинтересных рукописей и заметок имелась довольно большая подборка вырезок из газет, так же периода первой русской революции, часть из которых составляла материал по одному из политических судебных процессов - над членами партии эсеров А.Измалович и И.Пулиховым, судимыми за террористический акт. Как известно, социалисты-революционеры (эсеры) считали основным тактическим средством борьбы против самодержавия индивидуальный террор. Процесс происходил в Минском суде 16 февраля 1906 г. Попавшие ко мне книги, брошюры и газетные материалы относились в советское время к числу запрещенных, отовсюду изымались и уничтожались. Оставшиеся же в живых экземпляры находились в спецхране до 1988 г. , да и кто бы осмелился, пожалуй, кроме библиофилов, держать у себя подобные издания. Что касается газетных вырезок, то, к сожалению, по ним весьма сложно определить как названия газет, так и даты из выхода. Они являют собой, как уже было сказано, лишь текст, имеющий отношение к данному судебному процессу и дающий яркую картину как самого процесса, так и событий, имевших место на его фоне; событий, являющихся частицей истории русского общества, преданной и перечеркнутой большевиками. Я расположил здесь эти заметки в порядке, наиболее удобном для восприятия сути процесса.

Покушение на жизнь губернатора

Вчера днем, во время выноса из Петропавловского Кафедрального Собора гроба с телом скончавшегося генерал-майора Курча, по направлению в сторону присутствовавшего на похоронах губернатора П.Г.Курлова была брошена бомба, ударившая начальника губернии по голове, и упавшая, как передают, у самых его ног. Бомба не разорвалась. Затем неизвестной женщиной произведено было 6 выстрелов из револьвера, направленных в полицмейстера. Задержанные наотрез отказались называть свои фамилии.

К покушению на Соборной площади 

“Рос. Тел. Аг.” сообщает нам из Петербурга, что производящимся в Минске по делу о покушениях на жизнь минского губернатора и минского полицмейстера расследованием установлено, что лицо, бросавшее бомбу в губернатора, - студент Петербургского университета Иван Пулихов, стрелявшая в полицмейстера – дочь генерала-лейтенанта А.Измайлович. Оба этих лица незадолго до преступления проживали в Курске.

Минск губ. 16 января

Выяснены личности преступников, покушавшихся на губернатора и полицмейстера. Бросивший бомбу оказался сынам землемера, окончившим реальное училище, Пулиховым; стрелявшая в полицмейстера – дочерью артиллерийского генерала Измайловича, сестрою переведенной на днях из женской тюрьмы политической арестантки. 

Показания А.Измайлович

К успокоительному режиму Витте-Дурново
Приводим показания покушавшейся на жизнь минского полицмейстера А.Измайлович, произнесенные в военном суде 16 февраля 1906 г. В Минске. “Во время октябрьской всеобщей забастовки я жила в одном небольшом, но живом и интеллигентном городе. Забастовка сопровождалась здесь, как и почти везде, митингами. Митинги устраивались под открытым небом и в общественных зданиях, явочным порядком, так сказать, т.е. в конце концов они обыкновенно разгонялись полицией и казаками. Но особенных насилий на было ни разу. 18 октября появился у нас манифест. Я прочла его с недоверием. Как будто выходило, что самодержавие капитулирует перед народом. К нам пришли столичные газеты. Они были не похожи на прежние, подцензурные; они так горячо и радостно поздравляли народ с добытой им свободой, такие широкие горизонты рисовали перед “свободным” народом, что я начала понемногу, как и многие, верить этой свободе. Скоро в газетах появились заметки о расстреле мирной толпы 18 октября, об ужасной бойне в Одессе, Киеве, и т.д. Это в то время, как у нас открыто, с разрешения губернатора, устраивались в общественных зданиях митинги, привлекавшие массы народа. “Свободные граждане…” – начинали на них обычно ораторы свои речи. В это время в других городах “свободные граждане” расстреливались, избивались, сжигались… Хотелось думать, что это только последняя вспышка злобы со стороны губернаторов, градоначальников и прочих больших и мелких самодержцев, - злобы на тех, кто отнимает у них их безграничную до сих пор власть. В двадцатых числах октября я приехала в Минск. Здесь я нашла подавленное настроение, бедные лица... Казалось, в воздухе еще пахнет кровью, чистой кровью людей, поверивших, что свобода дана действительно, а не только на бумаге, и за эту свою новую веру заплативших жизнью. 

С 9 часов вечера боялись выходить на улицу, особенно на окраинах города: казаки проявили вовсю свою молодецкую удаль. Близкий мне человек нарисовал мне ярко со всеми подробностями картину расстрела 18 октября. Кровь стыла в жилах у меня, когда я слушала этот рассказ. Мирные, радостные граждане собрались отпраздновать вместе день давно жданной свободы. Они шли счастливые, с радостными улыбками на устах, а уходили... Впрочем, далеко не все уходили – многих приносили оттуда бездыханными трупами, других – с простреленными руками, ногами. Я видела в больницах раненых на этом свинцовом празднике, я слышала их стоны, я видела родных и близких убитых, с потухшими глазами, с мукой в душе; я слышала рассказы очевидцев расстрела, по счастливой случайности оставшихся в живых, о том, как из засады, без предупреждения стреляли в уже мирно расходившуюся толпу, как добивали раненых... Я все это видела и слышала. И как, член партии С.Р., не могла молчать. 14 января я по приговору боевой дружины минского комитета стреляла в минского полицмейстера Норова, как в одного из вдохновителей бойни 18 октября. Стреляла, к сожалению, неудачно. Насколько я помню, мне удалось выстрелить в полицейского только два раза. Потом уже я лежала на земле, сбитая с ног полицией. Меня начали бить городовые ногами. При каждой моей попытке встать они сбивали меня кулаками с ног на землю и колотили ногами. Когда я лежала так под ударами, я заметила на снегу около себя 2 или 3 пули. Потом я узнала что в меня стрелял полицмейстер. Уже в тюрьме я заметила, что оба рукава моей верхней кофты прострелены, тогда же я не слышала выстрелов. Кто-то крикнул около меня: «в больницу ее”, “зачем в больницу, в участок ее, собаку,” – крикнул кто-то другой. Я удивилась, зачем кому-то пришло в голову везти меня в больницу, когда я жива и невредима. Уже на извозчике я, дотронувшись до лица, заметила, что руки у меня в крови.

Оказывается на левом виске около брови у меня была глубокая царапина и из нее шла кровь. На извозчике, везшем меня, околоточному и городовому пришло в голову, что у меня может быть еще револьвер. Они сорвали с меня юбку, причем разорвали ее в клочки, и нашли у меня парусиновый мешок с запасной коробкой с патронами револьвера Браунинга в нем. В участке они начали бить меня уже как следует. Сваливали на пол и колотили ногами вволю, кто сколько хотел – а было там вероятно человек 10 - 15 городовых. Околоточные и пристава время от времени говорили “не надо бить,” но говорили они это таким безразличным тоном, что его никак нельзя было счесть за приказание. Потом меня начали обыскивать. Обыск был отвратительный, ужасный. Одеваться мне было очень трудно: стоило мне нагнуться чтобы поднять белье (все было разбросано по полу посреди большой комнаты), как на меня снова и снова начали сыпаться удары. Помню, от одного удара у меня особенно засвистело в голове, потом я убедилась, что в левом ухе у меня лопнула вероятно барабанная перепонка, теперь по крайней мере я решительно ничего не слышу этим ухом. Наконец, у городовых вероятно устали руки и ноги, тогда они придумали новую забаву: они начали плевать мне в лицо, сопровождая это ужасающими ругательствами и циничными шутками. Когда я подошла к умывальнику, чтобы промыть себе лицо от крови и плевков то ко мне подошел какой-то, очевидно из приставов, и потребовал, чтобы я назвала себя. Я молчала. Тогда он несколько раз приложил мне к лицу зажженную папиросу: ”а, не хочешь, вот тебе, вот тебе.” Отходя от меня от сказал городовым: «Убить ее надо было на месте, собаку.” Я обрадовалась темной камере с голыми нарами: по крайней мере, теперь я была под замком, а они все там снаружи. Им оставалось теперь только подходить к окошечку в двери, плевать в него и импровизировать всевозможные ругательства. Перед тем, как меня заперли, я видела в той комнате, где меня били, какого-то священника, окруженного городовыми. Я слышала, как кто-то из полицейских чиновников говорил ему: «Как вам не стыдно, а еще священник…” Я не понимала тогда, зачем он здесь. Потом только я узнала, что его взяли за то, что он сказал на площади полиции: «Разве можно так бить”. В участке нас держали до вечера следующего дня, есть ничего не давали. На другой день нас с Пулиховым выводили во двор, где выстраивали в ряд дворников, по очереди с каждого участка. Хотели выяснить нашу личность. Вид у нас был ужасный. Себя я не видела, но могла ощущать только, что одна щека страшно разбухла, так что даже закрыла почти совершенно один глаз. Пулихова мне удалось увидеть через окошечко. У него все лицо и уши были покрыты местами запекшейся кровью. На другой день вечером нас отвели в тюрьму. Тюрьма показалась мне раем: здесь не было полиции.”

Повешенье в тюрьме

Минск (Корреспонденция «Руси”)
В последние дни политический мир Ленской губернской тюрьмы с напряженным вниманием следил за одним из своих товарищей Иваном Пулиховым, осужденным военным судом к повешению. Другая, привлекавшаяся с ним по этому делу, покушению на Курлова, Измайлович, была помилована, и смертная казнь ей заменена бессрочными каторжными работами. В ночь на 25 февраля к Пулихову в одиночную камеру явился помощник начальника тюрьмы Добрыневский и заявил ему, что ему разрешено свидание с Измайлович, которого он добивался. К такой уловке начальство прибегло, опасаясь вмешательства политических, так как был слух, что его не выдадут. До чего напряженно живут в тюрьме, можно видеть из того, что к окнам и дверям немедленно подбежали политические и стали прощаться с проходившим Пулиховым. “Не думаю, чтобы теперь», - спокойно ответил последний, “я иду на свидание к Измайлович.” Однако его повели из корпуса тюрьмы в сводчатые ворота. Здесь Пулихову объявили, что над ним будет исполнен смертный приговор. По требованию г. Курлова, приговор должен был быть приведен в исполнение в самой тюрьме. В воротах находились: священник, тюремный врач Макаревич, товарищ прокурора Волков, помощник полицмейстера Хоцянович, несколько приставов и их помощников и человек 60 городовых. Здесь же был и палач, загримированный и в полумаске. Виселица была устроена самым примитивным образом, как будто вешалка для одежды, а не для человека. Простая продольная толстая деревяшка с подножкой и крючком, на котором висела веревка, а внизу поставлен табурет. От услуг священника Пулихов отказался. Он держал себя очень спокойно, даже просил у начальника тюрьмы папироску и закурил ее. Затем просил передать всем товарищам последнее “прости”, взошел на табуретку, готовясь принять смерть. Палач хотел накинуть петлю, но Пулихов зам затянул веревку на шею и вытолкнул из-под ног табурет. Палач хоть и тянул затем веревку, но повешенный уже был в агонии. Процедура повешения продолжалась минут 10 и около половины этого времени Пулихов мучился в предсмертной агонии. После того как доктор констатировал смерть, Пулихова уложили в простой деревянный гроб и отвезли на кладбище. Официальные лица, свидетели повешения, разошлись, с удивлением вспоминая о проявленной Пулиховым стойкости. В следующей день тюрьма была в трауре. Из нескольких окон вывесили черные флаги. Несмотря на требования начальства, флаги не были убраны целый день. Н.П.

Сообщение из тюрьмы

Еще не зная о предстоящей казни, Пулихов выстучал на стенке последние слова своим товарищам по тюрьме:
“В горящем доме разбитых стекол не считают, - так сказал Дурново; я только одно из этих стекол в многоэтажном здании самодержавия и капитализма. Пусть будет так, но я счастлив тем, что пока я жил, сквозь это стекло проникал хотя тусклый свет во внутрь здания. А здание горит... Пусть моя жизнь сегодня оборвется, но сквозь разбитые стекла, я верю, ворвется внутрь порывчатый ветер, еще ярче раздует горячее пламя и старое здание наконец рухнет. Я счастлив. Клянусь всем, я не лгу. Как горячей волной смыло с меня в эти минуты мысль о вас моих близких дорогих. Прощайте.”

 *Измайлович А. – отбывала наказание на Нерчинской каторге. Освобождена была после февральской революции 1917 г.