"Модель Сахарова-Рейгана"     Интервью с  Юрием Ярым-Агаевым      Специально для TERRA NOVA

Юрий, Вы окончили Физтех. Как Вы считаете, состоялась ли ваша карьера как учёного. 
Я считаю, что я состоялся как ученый, и довольно рано. В 21 год я опубликовал свою первую работу в «Докладах Академии наук» и далее в течение своей жизни сделал много оригинальных и признанных работ в очень разных областях науки, что редкость в сегодняшнем мире. Что до карьеры в смысле титулов и должностей, то она всегда для меня была вторичной. Я готов был ею жертвовать ради вещей для меня главных, как это было, когда я стал диссидентом в России или вел здесь кампании в защиту Сахарова и других диссидентов, что отнюдь не принималось на ура американским академическим истэблишментом.
 
Когда началась Ваша правозащитная деятельность, что послужило толчком?
Наверное, с детства. Я всегда был независимым человеком, не боялся авторитетов и открыто говорил, когда считал что-то неправильным и несправедливым. Мне повезло – моя юность совпала с периодом оттепели, мое студенчество в Физтехе, где нам позволялось свободомыслие, невиданное в другом месте. Но все, конечно, до определенного предела. Первый раз попал на допрос на Лубянку в 19 лет, после ареста Вячеслава Бахмина, на четвертом курсе. Первое открытое заявление сделал по поводу ареста Анатолия Щаранского. Вскоре после этого вступил в Московскую Хельсинкскую группу и направил свою энергию, которой было не мало, на правозащиту. 
  
При каких обстоятельствах произошла Ваша высылка из СССР в 1980-м году?
Был пик кампании по уничтожению диссидентства. Я был задержан КГБ и мне был предъявлен ультиматум: покинуть страну до начала Олимпиады или быть осужденным за измену родине. Почему одних посадили, а других выслали - точно сказать нельзя. В этом, безусловно, был элемент случайности. По другому и быть не могло. Если бы был детерминистический алгоритм, кого сажать а кого высылать, он бы рано или поздно стал известен - либо утечкой, либо вычислением. И тогда бы толпы пошли в диссиденты, чтобы из страны уехать. 
Однако, чтобы такой случай реализовался, ты тоже должен был себя вести очень четко. Это, как в анекдоте про Рабиновича, который жалуется Богу, что никак не может выиграть в лотерею. На что Бог отвечает: «Рабинович, купи хотя бы один лотерейный билет». В моем случае требовалось даже больше, чем купить билет. Во-первых, нельзя было показать слабину, иначе бы точно арестовали в надежде добиться покаяния. Причем прощупывали до конца. Последние два дня я провел на допросе в Лефортово. Во-вторых, важно было не переставать бороться. Некоторые из моих друзей махнули рукой и просто ждали, когда их посадят. Я активно сопротивлялся, не давал себя изолировать: поддерживал отношения с широким кругом людей; до последнего дня занимался наукой и поддерживал контакты с ведущими учеными во всем мире и демонстративно общался с моими знакомыми американскими дипломатами. Делал правозащитные заявления, давал интервью. Это было трудно, часто казалось, что проще сесть.
Но когда КГБ решило меня выслать, это было важно не только для меня, но и для других диссидентов. Это был просвет в казалось бы абсолютно безнадежной ситуации, знак того, что они не всесильны. Один известный диссидент мне прямо сказал: «Ты их победил». Еще раз хочу сказать, что не приписываю это целиком своему поведению. Были люди, которые вели себя не менее активно и смело. Но их сажали, не предлагая выбора. Элемент случайности и везения был велик.
  
Оглядываясь назад, – какова была главная ошибка правозащитного (диссидентского) движения?
Сам вопрос предполагает что движение в целом (а не только его отдельные представители) сделало ошибку, да при том не одну. Я с этим предположением не согласен, хотя и догадываюсь, откуда оно взялось. Из-за того, что в России все пошло вкривь и вкось.
Но это странная логика. Это все равно, что спросить, в чем была ошибка Эйнштейна, что он не создал единую теорию поля, или Рейгана, что Россия не стала демократией. Мы, однако, говоря об Эйнштейне или Рейгане, вспоминаем их достижения. Также естественно говорить о диссидентском движении, которое достигло успеха, превосходящего любые ожидания. 
Что же касается развития России после конца коммунизма, диссиденты имели не больше контроля над этим процессом, чем Рейган. Я не мог въехать в страну до осени 1991 года. При всех гласностях и перестройках границу до самого конца контролировало КГБ, и мы были последними, кого они хотели впускать. К тому времени, когда мы въехали, новые демократы уже уселись на новых местах и считали, что мы больше не нужны, Так что это была их ошибка, а не наша. В конечном итоге это была ошибка российской интеллигенции, которая предпочла КГБ диссидентам.
  
Конечно, печально, что к критическому моменту российской истории диссиденты не сумели сохранить единства. Но над тем, чтобы их разъединить работали такие силы в России и на Западе, что и это трудно назвать ошибкой диссидентства.
  
Как бы Вы охарактеризовали состояние правозащитного движения сегодня?
В России того движения, которое было при нас, больше не существует. Оно существует в Китае, Иране, скоро проявится в Северной Корее. Диссидентское правозащитное движение это особое явление - мы выполняли все функции, отсутствовавшие в тоталитарном государстве. Мы были одновременно независимыми журналистами, адвокатами, политической оппозицией. В посткоммунистическом государстве эти функции постепенно возьмут на себя разные группы людей. Сейчас наиболее последовательное продолжение нашего движения можно найти в независимой журналистике. Потому ее так и преследуют. Следующая ветвь будут независимые адвокаты и судьи и, наконец, политическая оппозиция. Правозащитная бюрократия, возникшая в России, является самым несущественным отпочкованием от нашего движения.
  
Расскажите о конференции, которую Вы задумали провести в Стэнфорде этой осенью.
На самом деле, эта конференция связана с предыдущими этапами моей деятельности. Когда я приехал сюда, я оказался одним из немногих диссидентов, который продолжал активно здесь что-то делать. В первую очередь, конечно, поддерживать своих друзей в России. Они оказались в крайне трудном положении. Их не только преследовало КГБ, но и ряд здешних групп пытались использовать их ситуацию для своих политических целей, не только им не помогая, но порой ставя их в еще более рискованное положение. Этого допустить было нельзя.
........................................................................................

Полный текст интервью читайте в печатном номере журнала...