Владимир Голицын                 Пунктир случайных вех и дат

 
* * * 
Что остается нам от жизни? -
Пунктир случайных вех и дат,
Причуды памяти капризной...
Но кто, скажите, виноват,
  
Что все дела у нас в порядке,
Но в ослеплении своем
Мы только изредка, украдкой
Не существуем, а живем?
  
И что так редок без помарок,
Без недомолвок и клише,
Для нас нечаянный подарок -
Душа, что тянется к душе.
  
А если друга повстречали,
Тем беспощаднее итог -
Ведь нет бездомнее печали,
Чем та, что посылает Бог:
  
Понять - кончается дорога
У полустанка, у межи,
И одиночества земного
Неумолимы рубежи...
 

  
* * *
Назад не глядим и прощенья не просим 
На этой земле покаянье нелепо,
Ведь небо для нас - леденящая просинь
В расселины просек летящая слепо.
  
Покуда пастух не сыграет нам зорю,
На этой земле не дано искупленья, -
Но если река не торопится к морю,
У смертного может иссякнуть терпенье.
  
И если земные пропущены сроки
И мы опоздали друг другу навстречу,
И если нельзя воротиться к истоку
И дело поправить, судьбе не переча, -
  
Мы выпьем с тобой 
за бездомную радость,
За грешные наши беду и свободу,
За дружбу не в службу, 
любовь без награды,
За трезвую память на долгие годы.

  
  
Осень в Петербурге

Горек нам обряд старинный,
И следы черным-черны
Вдоль заснеженной витрины
В сердце пасмурной страны.
  
Ветер гонит с юга сырость,
Провалились в ночь дома,
Над Невою и над миром
Пирамидой - тишина.
  
Отзвенело, отбродило...
Нечувствителен урон,
Коли время заблудилось
Средь Исакьевских колонн.
  
Дальним эхом отлетает
Электричка в Петергоф.
На постах стоят трамваи
У разведенных мостов.
  
А вослед ей мимо, мимо -
В сонный снег, российский лед
Папиросным стылым дымом
Наша молодость плывет...
 

  
* * *
Ехал грека через реку,
А река - без берегов...
Боком вышли человеку
Эти сумерки богов...
  
День за днем и год за годом
Тает времени гора,
И все та же непогода,
Что сегодня, что вчера.
От отбоя до побудки
Тот же стыд и тот же срам -
Те же шутки-прибаутки
На потеху дуракам.
Развеселая картина
Безначального кольца,
Где опять распяли Сына
И восстали на Отца...
  
Ехал грека через реку,
Видит грека: в реке - рак,
Все мы - люди, все мы - греки,
Все всегда у нас не так.
  
Все вполсилы и вполуха,
Все и вся наоборот:
Дуют пастыри сивуху -
Похмеляется народ.
Все равно и все едино,
Все идет само собой
Золотою серединой
Меж тюрьмою и сумой.
Сунул грека руку в реку,
Век за руку греку - хвать!
Человеку человека
Не найти, не услыхать...
  
Прежде слышал я раскаты,
Да, по совести, оглох.
Что ни скажешь - словно в вату,
Ровно об стену горох.
Ничего не остается,
Раз иного не дано:
Петь свое, пока поется
И снует веретено.
Остается только вера,
Да без дел она мертва,
А без веры мир - химера,
Да и правда - не права.
  
Сунул грека в реку руку
И остался без руки...
Укатали Сивку-Бурку
Удалые седоки...

  
  
Воробьёвы горы
  
Осенний вечер присмиреет
В сияньи меркнущего дня,
И тихий вечер по аллеям
Пройдет, тенями шевеля.
И мы с тобою снова, снова -
Закоренелые гурманы -
Смакуя призрачное слово,
Утонем в розовом тумане,
Твердя друг другу на ушко
Словцо негромкое: “ушло”...
  
Ушло туда, где гаснет свет,
Ушло и больше не вернется, -
Шутихой резвою взовьется,
Слезою скатится в ответ;
Бездомным эхом отзовется,
Среди листвы теряя след...
  
Лениво плещутся у ног
Небес темнеющих просторы -
Не там ли будет наше море,
Куда плывет прохладный рог?
Мы будем рвать цветы удачи
В лесных заветных уголках...
Но слушай...слышишь?... 
время плачет,
И соль седая на губах...

 
 
Прощание с Петербургом
  
Бывало всяко. Ныне в первый раз
Я Петербург оставил на заре.
Раскосый егерь, пегий лейтенант,
Меня везет в кибитке-воронке.
Не полог заячий, а клепаный металл -
Так смертный пот заклеивает поры.
Рычит мотор: “Пр-рощанье!” - 
по складам
И вторит выхлоп выстрелу “Авроры”.
Движенье сковано трясучей полутьмой,
Знакомых мест по качке не узнать.
Лазурный жук с малиновой каймой -
Где он ползет, вовек не отгадать!
  
Наверное, все улицы в слезах.
Скрипят трамваи, цокает брусчатка.
И не сказать: “Откройся, мой Сезам!” -
Заноза расставанья под лопаткой.
Озноб любви в изгнанье не сберечь -
Запомнится лишь выговор картавый,
И оборвется сбивчивая речь,
Как некогда на утренней заставе.
Строки сердечной скомканный клочок
Да дворников сатиновые спины...
Узнал шесток задиристый сверчок,
Все улеглось и кости стали глиной.
  
Теперь уж нам седеть не по годам
Иль - эка невидаль - 
сиять башкою бритой.
По бронзовым рассветным площадям
Нудит моторчик свой мотив избитый.
Но Бог ты мой, чего я не отдам, -
Дохни мне вслед 
финляндским светлым бризом! -
Пока скользят, скользят по проводам
Лазурь небес и лепка на карнизах...
  

  
* * *
Идиллия. Суйга.
Руссо и околоток.
Судьба ли, не судьба, -
А путь в Суйгу короток.
 
Отсюда, с первых мест,
Природа мне виднее.
Я пробую на вес
Свободу, как Емеля.
 
Болота, мох и тишь,
Да нравов простота -
Живи уютно, мышь,
В утробе у кота.
 
В раю коров и кур
Тебя не забывают -
Смеется Радж Капур
В холодном клубном зале.
 
У клуба ж, под луной,
Толпятся поселяне,
Прикончив выходной
И горькую в стакане.
 
И в лунных тех лучах
Флаг косо зависает...
Конечно, не Сучан, -
А, впрочем, черт-те знает...

    
 
Сентябрь

Ни вымолить, ни молвить, ни объять.
Чадит плита. Луна в оконной раме -
Как приговора смертного печать.
 
Так мало нам осталось до развязки,
Хрустит по сердцу скальпелем надрез.
Возник паук из трещины в замазке,
На лунный блик взобрался - и исчез.
 
Нас выгребут наутро, как уголья,
В колючую щетину ржавых трав...
Овеяно прощальное застолье
Предчувствием неведомых утрат.
 
Слетается, как черный снег разлуки,
На волосы парящая зола,
И бегают затравленные руки,
Как муравьи по краешку стола.
  

  
* * *
Лишь речь французская 
сквозь сито радиолы.
Беззубая тоска, врастающая в плоть.
Медвежий угол. Вымершие села.
Эфир бесстрастен, словно эшафот.
 
Шкала чуть тлеет. Мир глубокой дремы.
Неспешных мыслей рубленый свинец.
Слепой котенок лапою потрогал
Гасконской шпаги солнечный эфес.
 
Как клеть из шахты тянется безделье, -
От русской печки вкрадчивый угар.
Дробинкою в бессрочной карусели
Скатился день, а ночь еще долга.

  
 
Ночное дежурство
  
На краю осенней топкой ночи,
На таежной призрачной опушке,
Где коряги бьются в смертных корчах,
Дом стоит, увязнув по макушку.
 
Возле дома спят автомобили -
На кабинах глянцевые блики -
Наглотавшись за день едкой пыли,
Утомясь от ругани великой.
 
Намотались, бедные, по трассе, -
Отдохнуть трудягам не зазорно.
Сладко спят железные саврасы,
Пробежав положенную норму.
 

 
* * *
Вроде б все хорошо, в нашей буче я.
Жизнь - пластинкою со шлягером.
Что ж так мучают звезды падучие,
Затонувшие архипелаги?
  
Вестей все меньше - горести все те же.
Собачий вой, колючий блеск над Суйгой.
А где-то скачут кони у Манежа -
Обломки гипса, памяти, рассудка...
  

  
Федра
 
Я видел “Федру” в старом сельском клубе.
Холодный зал заполнили старухи.
Месье Тесей был простодушен в кубе,
А на супругу не было прорухи.
  
Театр Расина странен был в Сибири.
Высокий рок казался бабьей дурью,
А Ипполит на пыльной парусине
Страдал всерьез и очень глупо умер.
  
Стоял январь. Он звездами опутал
Вершины кедров. Дым струился синий
Из черных труб. Шушукались старухи,
Шепча вслед титрам, словно по псалтыри.
  
Вот принят яд и вспыхнул свет в финале.
Зал заскрипел и двинулся на выход.
Раскольницы запахивали шали
И шли домой к разбитому корыту.

* * *
И страшнее, чем проклятье,
Новомодная чума -
Относительность понятий,
Нерешительность ума.
  
Порождение распада
И крушения надежд -
Нежеланье знать, как надо -
Апология невежд.
  
Кто там ищет в жизни смысла?
Ишь, нашелся - без греха!
Все правы. Вино прокисло.
Ни к чему уже меха.
  
Инфантильному сознанью
Нету слаще, чем скандал:
Отрицанье отрицанья -
Вот античный идеал.