Мой друг, Владимир Голицын родился 27 сентября 1948 года в Днепродзержинске. Родители разошлись, и он вырос с матерью, Голицыной Ниной Сергеевной, детским врачом.

  
Я родился и первые годы жизни провел в Ленинграде, но силой советских обстоятельств наша семья в конце 50х – начале 60х жила в Вологде. Родители преподавали в пединституте, мама зав. кафедрой немецкого языка, отец – зав. кафедрой физики. Видимо от своих друзей с кафедры математики отец узнал про Володю, который на областной математической олимпиаде в седьмом классе произвел фурор, блестяще решив все задачи и за свой и за старшие классы.

   
Родители решили нас познакомить и пригласили в гости Нину Сергеевну (которая была и моим и моего брата детским врачом) с сыном. Мы с Володей были весьма смущены, что детей привели знакомиться, спустились во двор, стали играть в футбол и тут же разбили окно.

   
Голицын был крепким, быстрым и достаточно уверенным в себе юношей. Любимыми авторами в то время были Куприн и Лесков, он читал наизусть «Капитаны» Гумилева, стихи Белого из сборника «Королевна и Рыцари». С серебряным веком он познакомился благодаря математикам. Гумилева тогда перепечатывали на машинке, но Белого можно было прочесть в очень хорошей областной библиотеке.

    
Мы играли в бадминтон, ездили на велосипедах в Прилуки, где был расположен величественный Прилуцкий монастырь с могилой Батюшкова. Также внутри были военные грузовики, церковь загажена и ободрана, на воротах стояла баба с винтовкой. Мы могли туда проникнуть благодаря знакомствам Нины Сергеевны.
Природа, зелень в Вологде и окрестностях пронзительно прекрасны. Зимой морозы доходили до сорока, и передвигаться можно было только бегом. В такие дни школа отменялась, но не сидеть же дома. Володя как-то чуть не отморозил уши, поскольку игнорировал мороз.
 
В восьмом классе родители перевели меня из моей школы, достаточно бандитской, в Голицынский класс, хороший и дружный, впоследствии многие поступили в московские и ленинградские вузы. Володя, будучи очевидным вундеркиндом, сдал в седьмом классе экзамены и за восьмой, а пока я учился в восьмом он сдал экстерном за девятый-десятый-одиннадцатый. Так что занятий он в школе не посещал, но общение с друзьями было интенсивным, его день рождения был чуть ли не главным событием в году.

   
Владимир собирался на следующий год поступать на московский мехмат, и мы с ним пошли поступать в комсомол. Девочки из нашей компании, уже в этом комсомоле находящиеся, поиздевались над нами и по первому разу в комсомол не приняли. Я потом под молчание родителей (необходимо, но радоваться нечему) поступил, а Володя, формально-последовательный и обидчивый не стал.

   
В восьмом классе, выиграв по области, мы поехали на Всесоюзную Математическую Олимпиаду в Москве. Я выступал за восьмой класс, а Володя за одиннадцатый и получил второе место по стране. В вологодской газете поместили его фотографию с ручкой-вставочкой в приподнятой руке. Ему было свойственно мечтательно задумываться и не замечать реальности. В классе он сидел у окна и меланхолично ел листики герани. Девочки как-то намазали эти листики снизу горчицей, но он не заметил.

   
После восьмого класса по советским же обстоятельствам мою семью вышибли из Вологды и лишили ленинградской прописки, которая до тех пор оставалась за нами и мы переехали в Даугавпилс, Латвию куда родители прошли по конкурсу, мама заведовать кафедрой иностранных языков, а отец – физики.
  
Голицын поступил на мехмат в 1964 году, в нем принимал участие И.Р. Шафаревич. Он попал в компанию очень зрелых ребят, многие были из Одессы с очень циничным стилем общения: «Куда идешь, гнида?», не думаю, что в 14 лет это было для него идеально. Но что было бы ему делать в Вологде еще три года? Математику он глотал и многими до конца обучения считался самым умным на курсе. Иначе дело обстояло с карьерой.

  
Я поступил на мехмат в 1967 году, на время вступительных экзаменов Володя поселил меня к себе в комнату на 16 этаже зоны «Б» главного здания. Он проводил лето в Москве, будучи, казалось безнадежно, влюблен; днями сидел и глядел вниз из окна 16ого этажа. Впрочем, иногда ночами напролет играл с друзьями в покер, что было для меня, тут же полуспавшего, ночным кошмаром.
Годы на мехмате были годами хорошей и полноценной дружбы, живя в общежитии в зоне «Б» мы виделись чуть не ежедневно и вместе ездили в Питер, куда наша семья вернулась после смерти отца и куда из Вологды переехала Нина Сергеевна.

   
Когда пришло время заканчивать мехмат, те, кто хотел попасть в аспирантуру, занялись профсоюзной деятельностью; не успевшие до того – вступали в комсомол. Эти люди никого не закладывали и не делали подлостей, компромисс был оправдан. Владимир же ни на какой компромисс не шел, его шеф был одним из подписавших знаменитое письмо в защиту Есенина-Вольпина, так что в аспирантуру его не взяли. Володя распределился инженером на оптический завод под Москву, в Красногорск. Как он сказал мне недавно, он сильно обиделся, обида прошла только через несколько лет, после сильных перепитий, которые я и опишу.
Мы оба были настроены достаточно антисоветски, интенсивно читали ночами сам-и там-издат: Солженицына, Войновича, Оруэела, Замятина, всю богатую литературу, которой была насыщена Москва в начале 70х. Владимир дружил со Славой Бахминым, который уже отсидел в то время, я – с Петей Старчиком, который вскоре сел.
  
И вот весной 1972 мы поехали в Ленинград на свадьбу к моему школьному другу. Праздновали в маленькой комнате, которую новобрачные снимали в коммуналке, выкатились в 5 утра 30 апреля, пошли по направлению к проспекту и метро «Парк Победы». Вдоль проспекта, со стороны парка, по случаю Первого Мая, были выставлены гигантские портреты членов политбюро. А за портретами находились доблестно охранявшие их милиционеры, которые и поймали нас с двух сторон за то, что мы, якобы, на портреты эти плевали. Нас было пятеро, и затолкали нас в отделение тут же в метро. Все бы ничего, может поколотили бы маленько, но один из нас, мой школьный приятель, аспирант ЛГУ тут же позвонил к себе в партком и сообщил, что произошла грязная история, к которой он отношения не имеет. Тут уж милиции пришлось отправить троих из нас в КПЗ, а оттуда в Кресты. Сема Скутель (три – это Голицын, я и он) симулировал сердечный приступ, попал к врачу и сумел позвонить родственникам.
  
В Крестах мы провели 4 месяца, что очень расширило наше представление о бытии. Человеческая масса в собачниках Крестов совсем иная, чем та, что окружает студента мехмата, но куда лучше представляет демографию страны, или, по крайней мере, Ленинградской области. Была банда малолеток, в основном до 14 лет, они набрали оружия времен войны в болотах области, устроили засаду и зарезали инкассатора, обстреляли деревню из минометов. Шли на вышку двое с большими кулаками, они забили насмерть бомжей, обворовавших рабочее общежитие. Шел на вышку за финансы высокий худой пожилой сердечник, не постриженный под машинку, в отличие от всех остальных.
Существенная часть была собрана от пивных ларьков за мелкие проступки, например помочился человек в телефонной будке или послал милиционера матом. МВД получало заказы от других министерств на рабочую силу для строек коммунизма.

    
Кресты представляют из себя шедевр тюремной архитектуры: два здания в форме креста, высотой этажей в пять, полые внутри. Камеры располагаются вдоль стен, подход к ним осуществляется с помощью металлических галерей, отдельных на каждом этаже с двух внутренних сторон крыла креста. Таким образом, охранники в центре могут видеть все этажи четырех крыльев. В камерах двухэтажные шконки (кровати) сваренные из полос листового металла, унитаз и умывальник, окна задраены грубо сваренными жалюзи. Над дверью в углублении радио, на ночь оно затыкается половой тряпкой, а на всегда горящую лампочку нацепляется спичечный коробок. Тюремщики стараются предотвратить контакты между подельниками, отправляют их в камеры в разных крыльях. Тем не менее, мы обменивались записками, передавали вести через других зэков. Так Володя переслал мне записку с сообщением, что из страны выставили Иосифа Бродского.

    
Стояло лето 1972 года, наиболее жаркое из многих, вокруг Ленинграда горели торфяные болота. После суда я работал на хоздворе и покрылся волдырями. Врач, к которому меня пустили с большой неохотой, сказал, что от солнца, а я подозревал клопов.
Голицын писал стихи, в них не все мне ясно с грамматикой, но они чем-то предают наше бредовое состояние:
  
          Опять июль в прозрачную трубу
          Дудит дурак. И пух с небес картечью,
          Озноб и смерть под грузом рыбьей речи,
          Так мало снов, чтоб угадать судьбу.

          Мощь затая, в тенистых бастионах
          Таясь от зноя, тысячи обид.
          И, не проснувшись, с завистью твердит:
          "На облачных высоких галеонах
          Ветра плывут сквозь злую киноварь..."

          Июль-злодей, насмешливый дударь,
          В решетку запускает трели пуха,
          В кирпичном мире гибнущие глухо.

                    июнь-июль 1972

Я тоже придумал пару строф:

          Толчок, волчок да ходит цырик,
          Стучат соседи в домино.
          Создался ночью рядом жмурик...
          Сосед невыносимо курит...
          Заснуть скорей – попасть в кино.
  
Толчок – это унитаз, волчок – глазок в двери, в которую смотрит цырик-охранник, и как-то ночью по чугунным ступенькам действительно проволокли чье-то тело.

    
На суде последнее слово Голицын сказал четко и с достоинством (мы с Семой, кажется, благодарили советский суд за гуманность). Прокурор просил по 4 строгого, а дали нам стараниями наших родственников 3, 3 и 2 химии, т.е. «условного наказания с обязательным привлечением к труду». Меня, благодаря усилиям моего дорогого брата, привлекли строить самый большой в мире свинарник в поселке Нурма Тосненского района Ленинградской области, Сему отправили под Оренбург, а Володю в поселок Суйгу, 300 км, от Томска. Зимой туда вообще не было доступа из-за снега. Когда-то в поселок доставили партию свирепых уголовников, они отрезали людям головы, поэтому с появлением Голицынской партии местное население попряталось и три дня не выходило из дому. Вновь прибывшие должны были строить вертолетную площадку, но, по непроверенным сведениям, далеко это строительство не продвинулось.

     
Володя зимой кипятил ночами воду для грузовиков, чтобы у них не лопнули радиаторы, а летом даже водил баржу, чем и оправдал свое прозвище «Шкипер», которое мы ему дали за бороду. Недавно он просканировал мои старые письма; мы переписывались таким эзоповым языком, что смысл утрачен, но остались мои эпиграммы по поводу бороды:
  
          Роскошной бородой владея,
          Голицын странствовал везде.
          Его служанка Эвриклея
          Смогла б узнать по бороде.
          ---
          Роскошной бородой владея,
          Голицын много преуспел
          И средь начальников воссел
          Сей бородою гордо рея.
  
Как вы понимаете «начальник» - это обращение к любому охраннику. Комендатура в Суйге была, но так как бежать некуда, то и особенно следить за зэками было не надо. В сибирской изоляции Володя избежал свидетельств человеческой подлости, на которые можно было насмотреться под Ленинградом.
Освободили нас за примерное поведение несколько раньше сроков, хоть и не прямо «по половинке», как нам хотелось.
  
Володя поселился в Калинине, заведовал программистским отделом, где один фактически делал работу за весь отдел. Я чудом восстановился и закончил мехмат. Я бывал у него в Калинине, он – часто в Ленинграде, где жила его мама.
Мы с женой решили эмигрировать, было несколько веских причин: уже уехал мой брат, я не хотел делать карьеру в СССР и отдавать дочку в советский детский сад. Традиционно, также, кто сидел в России один раз, садится и второй, а я понял, что борьба с режимом – не мое призвание. Мы уезжали навсегда в сентябре, 30 лет назад, Сема и Володя приехали прощаться. Голицын сидел в синем джинсовом костюме, в рыжей бороде, на подоконнике на кухне, курил.
  
          Захару Дерецкому

          Тоску такую впопыхах -
          Не приведи еще, Господь!
          Корявым словом на устах:
          "Пока не выветрилась плоть,

          Пока не сдвинулись хребты
          И до погоста далеко,
          И в Книге Судеб я и ты
          Еще читаемся легко, -

          Японской кистью, глаз продрав,
          Стежок рябины намалюй..." -
          Дырявой жестью в шесть октав
          Балтийский грохнет ветродуй.

          Баул уложен, выпит чай
          Средь поминального разора...
          За то, что было - не серчай,
          Чему не быть - не тронуть взора...

                    сентябрь 1977

После отъезда мы переписывались, он был смел и не боялся КГБ; многие друзья и родственники контакты с нами прекратили.

    
В конце 70х, начале 80х Володя занимался правозащитной деятельностью, собирал материалы для «Хроники Текущих Событий», оставаясь в тени, в отличие от известных диссидентов, со многими из которых он дружил. Его судили второй раз за недачу показаний, но не посадили. В 1987 году, когда появилась возможность, я приехал с дочкой в Россию. Сема и Володя встретили меня в Москве. Не встретил наш общий школьный друг Коля, который, видимо предчувствуя неладное, не приехал на ту памятную свадьбу в 1972-м году, но сидел сейчас, так как. Горбачев боролся с коррупцией и села вся кафедра Вологодского политеха, где Коля преподавал.

   
Ощущение в стране было тревожное, ни-тпру-ни-ну; Володя стал работать с Сергеем Ковалевым в Комитете по Правам Человека. Во время путча он оказался внутри Белого Дома, осуществлял компьютерно-факсовую связь с внешним миром. Сразу после провала путча он прилетел в Америку в группе с академиком Сахаровым, встречался с сенаторами и конгрессменами, прилетел ко мне в Калифорнию. К этому времени он приобрел основательные знания в областях истории, философии, законодательства, имел публикации в правозащитных сборниках и периодике, стал бывалым альпинистом и участвовал в разработке закона о чрезвычайном положении имеющем целью ограничить произвол власти. 
Он прилетал в Америку еще раз, на этот раз я встречался с ним в Нью Йорке, а в 1995 году я с дочкой во второй раз полетел в Россию. На этот раз мы посетили Москву, Питер и Вологду, куда Владимир поехал с нами. Почти сторговались с охранявшим монахом посмотреть Прилуцкий монастырь, но в последний момент он отказался, увидев, что моя дочь в шортах. Но посетили Ферапонтово и Белозерск, каждый раз вчетвером толкая доставшуюся нам машину «Волга» с горки, пока не заведется.
   
Через некоторое время по возвращении в Америку я по телефону узнал, что у Голицына диагностировали гепатит «C» и цирроз печени, полученные в результате переливания крови в 80х, ситуация неизлечимая. Я понял, чтобы продлить ему жизнь надо его перетащить в Америку, что мне и удалось сделать в 1997ом.
Мне кажется, что, несмотря на стрессы эмиграции и собственный нелегкий характер, Володя был счастлив эти последние 10 лет. Он был востребован на работе, его ценили, и работал он со страстью, как и многие здесь, неограниченные часы. Полюбил прекрасную Калифорнийскую природу, успел поездить по Америке, много читал. Мы помогали друг другу переезжать, он дважды помогал мне делать проводку для мастерской в гараже. Было и общение с друзьями и прогулки по океану и походы по выходным.

   
Состояние печени резко ухудшилось год назад. Надо было пройти серию тестов, чтобы встать в очередь на пересадку. Тесты эти затянулись и из-за безликости системы и из-за недостаточно четкой коммуникации с нашей стороны. Мы слишком поздно разобрались в ситуации, которая состоит в следующем: кандидатов на пересадку по стране в год 18 тысяч, а донорских органов только 6 тысяч. Поэтому цель организаций, ведающих пересадкой, Стэнфордский госпиталь в нашем случае, состоит в том, чтобы отсеять максимальное число больных. Когда операцию еще сделать можно, больной не проходит, потому, что еще не сдал тесты и его анализы еще слишком хороши, чтобы набрать необходимые очки, Mel score, а когда все очки уже набраны, то больной при смерти и пересадку делать поздно. Это и произошло с Володей. Он скончался 2-го сентября в инвалидном доме Lytton Garden, куда был выписан из Стэнфорда за 4 дня до этого.