Ника Алифанова               белла чао

 
белла чао 
  
рын-дын-дын ностальгия 
суровая нитка меланж
зажевало кассету весна 
понимаешь ли дура
и пейзаж разукрашен неоново – 
вынь да покажь
но укрывистость красок 
не силит никак арматуру –
проступают углы и штырьки 
на которых винил
завывает спирали 
игра бороздящая пластик – 
белла чао дин рид 
эти плотники выше стропил
там где холден танцует 
не зная тантрических практик
о звезда в небесах 
подкопченая рыба в ухе
мотыльки и мотыль 
и шампанский ренет и моторка
да и фото ч/б и тв и т.д. и т.п. 
нарисуй мне барашек 
что сердце по-прежнему зорко…
 
 
литеры 
 
Абвг – 
 
Что за степь не из этой оперы – 
Занята беспросветно линия.
Эта степень свободы – копия
Инфернального «забери меня»
Тридцать с хвостиком – 
не хватает мне…
Из чего же лепить признания.
А слова улетают стаями
И клюют меня на прощание.
Улетайте мои убогие,
Ничего-никому-ненужные.
Нам при внутренней экологии
Не поможет рецепт «наружного».
В эту бездну соваться без толку – 
Слишком много оттенков чёрного.
Ни к чему вас, красивых, пестовать,
Вы рождаетесь обречёнными.
Тридцать с хвостиком – 
не хватило мне
Чёрных зёрен не прорастающих… 
И вожу по воде я вилами.
Ну, а что ещё мне, куда ещё?
 
Д–
 
Листалось детство не по числам – 
по тайнам, выведанным жадно.
И жизнь, исполненная смысла – 
густая радостная взвесь –
Казалась действом ненапрасным. 
В китайском платьице нарядном
Я твёрдо знала – будет счастье. 
Не зная то, что счастье есть…
 
Вернее было… И осталось – 
в далёких комнатах из света.
И льда надломленная талость 
весной искрилась, как алмаз.
И чудо было повседневным – 
таким, как облако и лето,
И жаба ставшая царевной. 
Но вышел срок – и свет погас.
 
И стало тесно. Стало мало – 
чудес, что больше не чудесны.
И жаба жабой умирала 
(и если бы она одна…)
И мир монтировался больно 
в сюжет почти неинтересный.
Местами траченный любовью. 
В который я заключена…

  
Е-я 
 
Я различала их по вкусу, 
по звуку, форме и по нраву.
Мне не хватало их жестоко, 
я тасовала их коряво.
Я доводила до абсурда 
комбинаторику живучих
Значков, но всё же не сложила 
из них ни слов ни песен лучших.
Потом я их поприручала - 
костлявых, чёрненьких, похожих.
Кормила мясом апельсинов 
и кофеиновою кожей.
Когда они определялись 
и вылетали новым роем,
Я отпускала их в неволю 
к своим придуманным героям.
И ради этого момента, 
за жалкий сполох псевдосмысла,
Напоминающего то, что 
листалось время не по числам,
Пасла взъерошенное стадо 
животных литер малохольных. 
И знать о том, что счастье было 
на миг, но делалось небольно.
 
 
День Рождения

мягким желтым низким небом 
лето давит на макушку.
дайте ломтик ширпотреба
с распродажи за полушку - 
пару-тройку глупых шмоток
серебристые балетки.
дайте сил остаться кроткой 
и терпенья не быть едкой.
черным черствым грустным взглядом
лето зрит в больные корни - 
bud_so_mnoy (собака).ryadom.
звук важней, но свет проворней - 
и пока тебя услышат, 
ты угаснешь с этой каше... 
поздним солнцем греет крыши
с каждым годом злей и старше.


оле лукойе и черный зонтик
 
l
Будто кофе, пахнет жестко
пережаренностью горькой
мир вещей, предельно плоский.
В нем царит искусство кройки:
с черным зонтиком лукойе
чертит будущность обмылком.
Режут ножницы живое.
...Учат есть ножом и вилкой,
быть хорошим и послушным,
быть послушным и хорошим - 
мир людей ничуть не лучше.
Он объемно перекошен,
он предельно беспределен.
Глух и нем, глотая годы.
Кто ты есть на самом деле?
Просто часть большой колоды.
Крепость карточного дома
над твоею головою.
Против жизни нет приема.
Разве что искусство кроя.
 
ll
Окликнешь полночь ненароком, 
Глядишь, она теперь везде.
Туда тебе, мой друг, дорога – 
По суше аки по воде.
Теперь ли маяться в печали,
Когда грядет девятый вал.
Ты сам собою измочален, 
Ты сам себя заколдовал.
И тени падают на тени,
И в дымке теплится луна.
Окликнешь – мир себя изменит.
На то и бездна, что без дна – 
Твое асфальтовое море
Вздымает щебень до небес.
Окликнешь горе – будет горе.
Но и оно тебя не съест.