TERRA NOVA: Расскажите о Вашей профессиональной истории. Как произошло переключение от физики к истории науки?
ГЕННАДИЙ ГОРЕЛИК: Можно сказать, что в этом виновата советская власть. Но из благодарности к тому давнему приключению-переключению заниматься антисоветской пропагандой я не стану. Хотя в те давние советские годы мне было не до шуток. В университете я учился теоретической физике - хотел выяснить, из чего сделано пространство-время и почему оно 3+1-мерно. И если бы мне тогда сказали, что стану профессиональным историком науки, я бы не поверил и обиделся. Университетский курс истории физики рождал унылое недоумение: зачем достают из подвалов эти пыльные неуклюжие приборы и старые пожелтевшие журналы?! Да, с помощью этих штуковин когда-то добыли несколько крупиц научного знания и крупицы эти публиковали - обычно в весьма неуклюжей форме, ну и что?! Добыли, опубликовали, и спасибо. Проехали. Ждут новые загадки Вселенной. Так что, в моем тогдашнем представлении, невзрачная дверь с табличкой "история физики" вела в подвал Храма Науки. И у этой двери я оказался лишь потому, что все другие - парадные - двери храма неожиданно для меня закрылись. 
 
В чём же заключалась неожиданность?
Неожиданно, потому что закончил я МГУ с неприлично красным дипломом (сплошные «отл.»), с научной публикацией и с направлением во внутреннюю аспирантуру. Это приятно контрастировало с воспоминанием, как меня завалили на вступительных экзаменах – грубо и просто. Можно думать, что по анкетной причине № 5. Или потому, что дедушка не был пиратом. На вечернее отделение физфака почему-то не завалили. А чтобы перейти на дневное, нужны были отличные оценки, с чего и началось покраснение моего диплома. Потом, правда, меня провалили при поступлении на кафедру теоретической физики (уже не грубо, но просто). В результате пришлось сдавать спецкурсы по двум кафедрам сразу и получать отличные оценки, чтобы перевестись. Что тоже способствовало покраснению диплома. 
Почивать на лаврах мне, слегка покрасневшему от удовольствия, довелось, однако, лишь пару недель. Доброжелатели обратили мое внимание на доску объявлений учебной части - там в списке выпускников, призванных в армию, я обнаружил и свое имя. Alma Macheha изящно решила трудную задачу: не дать отличнику направления в аспирантуру трудно, но легко не дать ему возможности воспользоваться этим направлением. 
 
Сработала система фильтров?
Много позже, уже занимаясь историей советской науки, я обнаружил неразрешимую проблему: в МГУ с единым парткомом и единой, казалось бы, административно-командно-партийной линией, на разных факультетах совершенно по-разному решался национальный вопрос. На физфаке строгий фильтр действовал постоянно с 40-х годов, на мехмате не было фильтра до 1968 года, когда на моих глазах (за дело Есенина-Вольпина) сменили руководство и установили фильтр, а на химфаке так никогда фильтр и не действовал. Как это могло быть в советских единых условиях, понятия не имею. Хотя сам я этой проблемой не занимался, - были поинтереснее.
  
Призыв аспирантов в армию практиковался долгое время, я столкнулся с подобной ситуацией уже в конце 80-х. Видимо солдаты стране всегда были нужнее, чем учёные. Не знаю, происходит ли подобное в России в наше время...
Точности ради замечу, что свежеиспеченный физик-теоретик защищал небо страны в чине лейтенанта и в звании «двухгодичника». И, надо полагать, хорошо защищал - за эти два года ни один натовский агрессор советское небо не омрачил. А, вернувшись в гражданское состояние, обнаружил, что направление в аспирантуру уже не действует и что, вообще, я уже отрезанный ломоть, никому не нужный. С трудом, по блату, устроился на работу редактора физ-мат литературы и следующие 15 лет занимался наукой лишь в свободное от работы время. Наукой была теоретическая физика, хотя теоретик-единоличник на обочине науки – явление невеселое. 
  
И как удалось выбраться с обочины?
Через пару лет опять вмешалась жизнь. Автор одной из книг, которую я редактировал, почему-то с явным сочувствием смотрел на меня и мои редакторские соображения. Лицо его было явно не еврейской национальности, а очень даже калмыцкой (впоследствии он мне объяснил, почему калмыцкое происхождение помогало понимать советскую жизнь). Книга его касалась истории физики, и он мне предложил заняться чем-то в этом роде. Сказал, что есть даже такой Институт истории естествознания, а в нем аспирантура.
Выглядело это неаппетитно, но выбора не было. Хорошо еще, что в физике меня тогда интересовала проблема с загадочной историей – проблема размерности пространства. Простейшее количественное свойство наблюдаемого физического мира – его три измерения. Этот простой физический факт имел математический вкус, странную родословную и, главное, интригующее меня будущее. 
Свойство трехмерности осознали еще древние греки, а физический вопрос первым грамотно задал в 1917 году Пауль Эренфест. 
  
Почему именно он и почему именно тогда? 
Это я и решил выяснить, придумав себе первую историко-научную тему. Герой был симпатичным – с ярким творческим азартом, несговорчивой совестью и чистой ранимой душой. И в этой душе австрийско-еврейского происхождения ощущался изрядный российский элемент: Эренфест женился на русской Татьяне, пять лет прожил в России, где получил русское имя-отчество – Павел Сигизмундович. 
Люди в Институте истории естествознания отнеслись ко мне доброжелательно, и я стал сдавать экзамены в аспирантуру. Но не поступил. Получил зато в руки любопытный исторический документ – справку о том, что все экзамены сдал на отлично, а по конкурсу не прошел. Меня, правда, надоумили, что можно делать диссертацию и без учебы в аспирантуре – в качестве «соискателя». Разумеется, в свободное от работы время. Так я и «соискал» историко-научную истину и ученую степень кандидата физ-мат наук. При этом считал себя не историком, а физиком, пусть и нелегальным. Соискал и физ-мат истины, некоторые публиковал и думал, что прошлое физ-мат наук лишь временно отвлекло меня от их будущего.
  
Видно, что Вам было не скучно жить между прошлым и будущим. 
Как же в Вашем будущем появился физик Андрей Сахаров?
Скучать, говорил знаменитый Ландау, - большой грех. А знаменитый Сахаров вряд ли бы появился в моей жизни, если бы не другой физик, тогда малоизвестный. После диссертации, уже размышляя о будущем пространства-времени, я опять оказался в прошлом – рядом с этим малоизвестным физиком. Его работа 1936 года о квантовании гравитации, как я с удивлением понял, намного опередила время. А развить эту работу и приблизить будущее ему не дала советская история. Он сгинул в пучине 37-го года, когда ему было всего 30 лет. Пытаясь разобраться в главной работе этого молодого физика, я и превратился в историка, как говорится, «на полную ставку», или full time (хотя и без зарплаты). А он стал главным героем моей профессиональной жизни . 

........................................................................................

Полный текст интервью читайте в печатном номере журнала...