|
Расскажите немного о себе: где Вы родились, где учились, почему выбрали профессию художника?
Я родилась в Одессе в 1960 году. Оттуда через год меня увезли в Ялту. Одесса, в которой я родилась, мне представляется большим фруктовым садом. Там много цветов и, почему-то, античных статуй и колонн.
Роман мамы с папой, приведший к моему рождению, происходил на даче их друзей, Гарников, которые, кстати, живут сейчас в Сан-Хосе. Возможно, моя душа “запомнила” это место, когда подыскивала себе родителей. Потом я 16 лет жила в Ялте (Чехов и Арт-нуво зимой, Всесоюзная здравница летом). Море, кипарисы и татарские красные крыши – круглый год. В школу ходила по набережной. Зимой в это время из моря вставало солнце. Там было так красиво, что болела душа, и невозможно было не стать художником. Зимой было совсем тихо и красивей, чем летом - графичней. Наверное поэтому я стала художником-графиком. Графика – это всё, что на бумаге. Белая бумага светится в акварели, рисунках, офортах. Ялта зимой была прозрачной, пронизанной серебряным светом. Серебряный век, изогнутые, соблазнительные линии модерна.
Кто оказал наибольшее влияние на Ваше творческое становление?
Летом в Ялту приезжали люди из столиц и окраин нашей необъятной и, большей частью, холодной и неприветливой Родины. 11 месяцев в году Ялта была мечтой многих, летом на один месяц она становилась реальностью. Мне эта реальность не нравилась. Она была какой-то липкой, потной и чересчур густой. Но были и свои радости: вечерние купания, когда на пляже было пустынно, гости курорта расходились по ресторанам, и на берегу собирались аборигены с детьми – поплавать и пообщаться. Другой радостью было мороженое. И, наконец, – гости. Иногда вечером в каждой комнате была своя компания. Кто-то играл на пианино, кто-то пил чай под философские разговоры.
Однажды летом 1973-го года друзья привели Андрея Ерофеева. Он только что приехал из Парижа, где работали его родители, и был носителем чего-то «неземного». Так, по крайней мере, казалось. Здоровался с полупоклоном, как принц из сказки. Он был тогда студентом первого курса МГУ, отделения искусствоведения исторического факультета. Сейчас он заведует отделом новейших течений Третьяковки. Он посмотрел мои акварели, дал совет, что делать дальше, предложил для общего развития читать «Историю искусства» Александра Бенуа (которая не переиздавалась после революции) и пригласил приезжать в Москву, когда будут новые работы. В Москву я с родителями и сестрой приехала через три месяца, а «Историю искусства» Бенуа нашла в Ялтинском читальном зале, куда она перекочевала из царской бибилиотеки Ливадийского дворца. Вот такие чудеса. Просто «время счастливых находок». Андрей был если не первым учителем, то определённо первым вдохновителем. Мы и сейчас иногда общаемся по телефону. Это он через три года посоветовал мне поступать в Московский полиграфический институт на художественный факультет. Хорошая школа живописи и графики, интеллигентная профессия и подальше от портретов Ленина и Политбюро. Мама Андрея, Галина Николаевна, прекрасная переводчица с французского, познакомила меня с профессором живописи МПИ, замечательным тонким художником Дмитрием Жилинским. Он и его жена, гениальный скульптор Нина Ивановна Жилинская, опекали абитуриентов (а потом и студентов) художников. В 1977 году, преодолев невероятный конкурс, я оказалась в Москве, став студенткой МПИ. На формирование вкуса и мастерства влияли не только Жилинский, но и однокурсники и вся творческая атмосфера института, а позже и Домов творчества Союза художников. Особенно хорошо было на Сенеже. Трудно описать ту атмосферу вдохновения и взаимопомощи. Кстати, очень интересный художник Валентин Попов, который помогал мне освоиться в офортных мастерских Сенежа, сейчас плодотворно работает в Сан-Франциско.
Как долго Вы живёте в Америке, где, способствует ли она творчеству, как влияет на выбор тем?
Когда смотришь сейчас фильмы того времени, Москва кажется очень советской и чёрно-белой. А когда вспоминаешь свою жизнь в то время, она кажется до боли цветной, глубокой и вневременной, как будто наслаиваются разные стили и времена: старинные фолианты из Отдела редкой книги Ленинки, тайные посещения церквей, «Мир искусства», средневековая живопись, друзья-нонконформисты, нелегально привезённые с Запада каталоги последних выставок и книги Набокова, вино из горла в песочнице во дворе и ночные разговоры на кухне о смысле жизни и времени. Я очень скучаю по этой странной жизни. В Волнат Крике я уже двенадцать лет. Я не знаю, что бы я чувствовала, если б оказалась не здесь, а в какой-нибудь другой части Америки. Северная Калифорния очень приветлива и доброжелательна. Там, в Москве, мы выдерживали огромное давление окружающей среды. Это нас ограничивало, но и формировало, и поддерживало образ. Здесь у меня есть ощущение невесомости: нет сопротивления движению, но и не чувствуешь ответа окружающей среды на свои действия. Иди, куда хочешь! Но куда? Мы не приучены к свободе, мы приучены к сопротивлению – но чему? Что делать, если любые творческие идеи «там» начинались с вынужденных ограничений, которых здесь нет? На что опереться? Где граница меня? Кто я, если питающие корни остались там (не только географически, но скорее исторически)? Видимо, это обычные вопросы эмигранта. Или нет? Я не знаю, влияет ли Америка на выбор тем, но определённо становится другой палитра.
Расскажите о своей технике.
Я давно пишу акварелью. В Москве любой пейзаж я начинала с первого лёгкого слегка желтовато-розового слоя. Потом по нему писала небо. Получалось очень точно: лёгкая дымка. Здесь так светло, ярко, прозрачно, московской дымки нет. Небо откровенно сине-голубое, зелень яркостью слепит глаза. Всё промыто, чисто, ясно. И никакого «цвета времени и брёвен» (И.Бродский). Трудно избежать соблазна писать чистыми красками.
Что Вас вдохновляет в творчестве?
На этот вопрос трудно ответить однозначно. Ответ мерцает и меняется. Когда-то мне казалось, что я не могу прожить без самовыражения. Потом один мой умный друг сказал, что только искусство и любовь могут разрушить личность. Очень хорошо и плодотворно было чувствовать себя полой трубой, через которую образы – не знаю откуда – переходят на бумагу или холст. Ещё приятно творить новые миры. Берёшь тёплый белый лист, а в нём уже есть другая жизнь – только прояви.
Общаетесь ли с коллегами, например, эмигрантами из России?
С коллегами - эмигрантами из России я общаюсь очень эпизодически. Потребность в общении удовлетворяют семья и ученики. Иногда звоню в Москву друзьям-художникам, вспоминаем молодость.
У Вас много сюжетов связанных с Сан-Франциско... Каковы Ваши впечатления от этого города, что в нём особенного?
У меня много акварелей с видами Сан-Франциско. Это волшебный город, нереальный. Он как коллаж. Пространство нелинейно. В одном пейзаже планы, стили и масштабы наслаиваются друг на друга, видны насквозь. Вспоминается рассказ Борхеса «Алеф», где в одной точке пространства присутствует весь мир. Есть в Сан-Франциско места, откуда можно увидеть все мосты, залив и океан и тут же нырнуть в причудливую улочку, как будто специально построенную для пьес Теннесси Уильямса. Там кажется, что можно зайти в кафе и попасть в другое время, в другой мир (и действительно попадаешь!)
Почему Вы отдаёте предпочтение акварели?
Планируете ли работать в другой технике?
Я люблю
акварель по нескольким причинам: сквозь прозрачную краску светится белизна бумаги. Можно сравнить это ощущение с уверенностью, что любовь пропитывает всю материю жизни. Жизнь кончается там, где кончается любовь, а изобразительное искусство – это музыка света, игра с ним. Если нет света – нет изобразительного искусства. Вторая причина: акварель – это партнёр, собеседник. Многое зависит от меня, но немало – и от прихоти акварели, от её отношений с водой, бумагой и воздухом. Я задаю тему – она отвечает. Когда-то я писала маслом, акриликом, любила рисовать карандашом.
У меня есть серия рисунков «Одесские дворы». Летом 87-го года я ездила в Одессу специально, чтобы рисовать с натуры улицы и дворы этого удивительного города. Там дома, как люди, делятся воспоминаниями. Некоторые даже кричат о них. Может быть, это самые близкие мне работы. Потом я с ними вступала в Союз художников СССР (секция станковой графики). Незадолго до этого я сделала два больших офорта об эвакуации из Одессы в 41-м году (их можно увидеть в JFCS в Волнат Крике). Эта тема для меня очень болезненна. Техника офорта своей эмоциальностью и мощью соответствует ей. Так вот, когда я от офортов снова вернулась к карандашу, я от него требовала того же контраста белого и чёрного, той же звонкости, глубины и эмоциональности, которые свойственны офорту. Так что менять технику очень полезно. В новую технику всегда привносишь навыки старой, и когда возвращаешься, то всегда с новыми подходами, требованиями и точкой зрения.
Может ли художник жить и творить вне политики?
На мой взгляд, – это странный вопрос. Когда я рисую, я смотрю в себя. Вот я подхожу к окну – вижу, что происходит вокруг моего дома: соседская чёрно-белая кошка, зелёный сад, сиреневые тропинки. Включаю телевизор, вижу далёкий большой мир. Возможно, его вообще не существует. Во всяком случае на разных каналах его придумывают по-разному. Политика – часть этого придуманного мира. Какое она может иметь отношение к искусству?
Какие у вас планы на будущее?
Я человек настроения, поэтому не люблю строить планы на будущее. Хочется быть той самой трубой, по которой на бумагу или холст перетекают образы. Хочется, чтобы они были гармоничными и радостными. Я стараюсь не писать в плохом настроении. На меня когда-то произвела большое впечатление фраза из фильма «Сталкер». Там писатель говорит примерно следующее: «Мы (писатели) выдавливаем из себя геморрой, а они (читатели) всё это глотают». Я тогда дала себе слово по возможности не писать в дурном настроении. Искусство способно возводить эмоции в степень. Я хочу умножать счастье, любовь, свет, а не наоборот.
Чем ещё любите заниматься в жизни?
Я люблю общаться с детьми, мужем и мамой. Люблю читать. Очень люблю смотреть сны и иногда – кино. Люблю пить чай и гулять по городу, и иногда делаю это одновременно. Ещё я люблю, когда у моих учеников «получается классно». Я люблю, когда внутри и вокруг гармония и взаимопонимание, как в музыке Моцарта, когда всё получается легко и само собой. Мне нравится надпись на футболке сына: «Если что-то требует чрезмерных усилий, может быть, оно их не стоит». Есть, правда, одно исключение: то, что любишь, всегда стоит усилий. Например, творчество.
|
