Ольга Вадимовна, Вы человек искушённый и на Вашем веку видели множество журналов, в том числе эмигрантских. Как Вам «ТЕРРА НОВА»?
 
Очень нравится. В одном из номеров, например, меня заинтересовало интервью отца Гермогена, его переход из протестантизма в православие. Это, фактически, переход из умеренного теизма в более активную церковность. Предки моего мужа были квакеры, тоже нонконформисты, жили на острове Нантакет. «Моби Дик» инспирирован Нантакетом. Этот остров находится в самом центре американских религиозных традиций. Так что мне подобные темы особенно близки.
 
У Вас в доме сейчас много картин, не готовитесь ли Вы к выставке?
 
Большинство моих картин сейчас здесь, у меня дома. У меня уже нет сил, чтобы самой устраивать выставку, но мне собираются помочь другие люди.  

 
Я же сейчас много занимаюсь архивными делами, связанными с Ремизовым, так как у меня хранятся многие документы и иллюстрации, относящиеся к его творчеству. Он был моим крёстным отцом.
 
Скажите, это не фамильное ли? Ведь Леонид Андреев был не только известным писателем, но и замечательным художником, о чём не все знают.
  
Думаю, что это фамильное.
 
А из родителей кто-нибудь рисовал?

Моя мама была профессиональной художницей. Кроме того, она написала интереснейшую книгу, которую мне удалось выпустить с предисловием Артура Миллера, о приключениях во время революции семьи Ольги Елисеевны Колбасиной, бывшей замужем за Виктором Михайловичем Черновым. Когда разогнали Учредительное Собрание в январе 1918 года, Чернов скрылся, а моя бабушка и ее три дочери – одна дочь Чернова, а две другие от первого брака, остались в России, во власти большевиков. И всё же смогли выехать за границу в 1923 году благодаря поддержке Горького.
 
Да, Горький же поддерживал Андреева...
 
Да, но в данном случае речь идет о семье моей мамы Колбасиной-Черновой - моей «второй» линии. Это просто совпадение, хотя обе линии, отцовская и материнская, удивительным образом переплетаются. Я думаю, что причина тому - одна среда, одно мироощущение. Леонида Андреева не вычеркнули из русской литературы даже в самые суровые советские годы благодаря Горькому. Нельзя было печатать Горького, не упоминая Андреева, они были очень близки. В хрущевские годы вышел альманах «Народное наследство», где Зильберштейн напечатал переписку Андреева с Горьким. В этом же издании вышел нашумевший материал о Маяковском и семействе Брик. 

 
Я думаю, что ничего такого антисоветского там не было, но всё равно оказалось достаточно, чтобы произвести скандал.
 
Чем интересен Виктор Чернов? 
 
Чернов был из Саратова, чисто русский, внук крепостного. У него была фотографическая память. Он, в свое время, заботился о том, чтобы еврейское участие в революционном движении не было выставлено в неправильном свете. И сейчас выходят новые и новые книги об этом, что примечательно, особенно в наше время, когда уклон идёт в противоположную сторону. Я, например, сейчас читаю Гроссмана, биографию Достоевского. Болезненный антисемитизм – это, вероятно, русская черта.
 
Да, но не только. У французов, например, тоже было дело Дрейфуса....

Конечно. Я ни в коем случае не могу сказать, что это касается только нас.

Расскажите, пожалуйста, про Вашего отца.

Мой отец, Вадим Леонидович Андреев - сын писателя Леонида Андреева. Он родился в 1903 году. Его младший брат, Даниил Андреев, остался в России, он – автор известной книги «Роза Мира». А мой отец выехал в 1919 году из Финляндии после смерти Леонида Андреева , проехал через всю Европу. Он воевал на Кавказе, об этом написал книгу «История одного путешествия». До брежневского застоя несколько его книг вышли в очень небольших тиражах, и его как бы на почве Леонида Андреева в России приняли. Вадим Андреев верил в какую-то абстрактную идеальную Россию. Даже хотел вернуться туда сразу после войны. Нас спасло то, что Даниил, его младший брат, прислал открытку примерно с такими словами «Замечательно, что вы к нам собираетесь. Как только Оля закончит Сорбонну, мы будем вас ждать». Я тогда ещё училась в лицее, до университета было далеко. Это был прямой намек, что сейчас не надо! Только «когда Оля Сорбонну закончит», то есть в далёком будущем... Мой отец пришел в отчаяние, но всё же родители решили не ехать. А те люди, которые вернулись в этот момент, в частности довольно известная семья Угримовых, с которыми мы дружили, были арестованы. Многие тогда попали в лагерь, погибли...
 
На эту тему есть замечательный фильм «Восток-Запад» («East-West»)...
Хороший контекст для всех желающих вернуться в идеализированный мир своей юности, которого больше нет...
 
Да, это замечательный фильм. Лично на меня особенно сильное впечатление произвел эпизод, когда в конце фильма героиню пытаются вывести в посольство, а там сидят эти типы с газетами... Вы помните это? Это совершенно точно отражает моё последнее посещение СССР, еще до перестройки, они так же сидели у входа в отель. При новой власти я ездила в Россию в 1995 году, а потом преподавала в Литинституте в 1999 году. Между тем, для меня это всегда страшно сложно, но причины для беспокойства изменились. Например, Алла Александровна, вдова Даниила Андреева, стала своего рода знаменитостью, ее КГБ сумело втянуть в свои дела, типа общества «Память», она вошла в круг Игоря Шафаревича. Самое волнующее событие для неё был звонок от Шафаревича. Когда закончился Советский Союз, для этих «патриотов» было необходимо найти новую идеологию. Даниила уже не было в живых... И вдова могла его представлять в любом свете, чуть ли не как идеолога движения «Память». Теперь это, к счастью, давно забылось...
 
Всегда возникают люди, которые начинают злоупотреблять именами тех, кого с нами уже нет. В общем-то, это подтасовка. Похожее произошло с Димитрием Паниным, он является прототипом Сологдина из романа Солженицына «В круге первом». Мы дружили с его вдовой Иссой Яковлевной Паниной, она жила в Париже, но часто приезжала в Москву, даже работала в нашем офисе. Панин - замечательный русский философ, автор множества работ высочайшего класса. Теперь стали злоупотреблять и его именем, раздувая патриотизм совершенно иного характера, шовинистический, используя имена честнейших и достойнейших людей, которые подобное никогда бы не поддержали.
 
Когда Вы прочтете книгу моей матери, Вы увидите, что все это началось сразу, после октябрьского переворота. Еще сравнительно гуманно поступил Ленин, он выпустил интеллигентов за границу. Моя мама, бабушка и тети выехали в этот момент, по прямому вмешательству Горького. Но это еще до того, как Сталин утвердился.
 
Вы тогда хорошо поняли намек, и, несмотря на свои чувства к России, остались и не поехали назад, и с Вами не случилось то же, что с героями фильма «Восток-Запад». Но вот сейчас мы часто слышим, иногда даже от приличных людей, что надо возвращаться и жить в России. В основном это касается последней волны эмиграции – специалистов, инженеров.
Как Вы к этому относитесь?
  
Я отношусь к этому отрицательно, потому что здесь есть, конечно, ФБР и всякие безобразия, но по большому счёту – это свободная страна. В своё время Америка сумела справиться с безобразиями Никсона. А что будет теперь, я не знаю. 

 
Что касается возвращения в Россию, я отношусь к этому отрицательно. Одно дело, когда история вас вовлекает в какие-то свои повороты, и вы оказываетесь в Париже, в Бразилии, еще где-то... 
А ехать прямо под власть Путина, под власть КГБ? Зачем?
 
Совсем недавно много говорили, что Россия на подъеме, там много денег...
 
Да, там было очень много выгодных дел, безусловно. Хотя сейчас начался кризис и ситуация резко изменилась. 

 
В своё время, в 1995 году, журнал «Vanity Fair» заказал мне статью о новых русских. У меня накоплена целая коробка материалов. К сожалению, мне не удалось завершить эту статью, но материал остался. Так что если кто-нибудь серьезно захочет этим заняться, могу поделиться...
  
А что помешало публикации?

Когда я собирала материалы, писала статью, был 1995 год, и мой подход оказался для моих заказчиков слишком пресным. Хоть я была в гостях у многих, в частности, у самого Березовского. Но для американцев это оказалось недостаточно сенсационно (по тем бурным временам). 
А может быть, они просто решили на такую тему тогда не печатать статей.
 
Сейчас чем дальше, тем опаснее становится писать про новых русских, так как «новые русские» все ближе и ближе к власти. Если раньше они были где-то в своем слое, то теперь эти люди стали частью власти, практически с ней неразделимы...
 
Вот вам ещё причина не ехать в Россию по добровольному выбору. Это же страшно. Когда я вернулась в 1995 году с собранными материалами и начала писать статью, за мной стали следить какие-то кгбешники. Появился молодой человек, который заявил, что будто бы хочет писать сценарий по «Рассказу о семи повешенных». Я его в свою квартиру не пускала и встречалась только в дамском клубе, куда я ходила плавать. Но когда я поехала в Нью-Йорк, этот молодой человек сумел меня разыскать неизвестно как. Появился с какой-то дамой, которая продавала компьютеры в России. Потом исчез навсегда. Странное какое-то общение...
 
Вы, наверное, таких людей кожей чувствуете? Видимо, у старой эмиграции это работало на уровне инстинктов. Могу себе представить 60-е, 70-е, а тем более сталинские годы, когда у людей, не ладящих с властью, опознание «свой – чужой» работало на уровне подсознательного.
 
Да, конечно. Поэтому вам будет интересна книга моей мамы. Я должна сказать, я ее перечла не так давно, и её приключения кажутся совершенно неправдоподобными. В особенности эпизодические невероятные повторения. Как-то я писала книгу о нашей жизни во время войны на острове Олерон во Франции. Одна дама, с которой мы дружили, была литературным агентом. Она прочла рукопись и сказала, что моего отца арестовывали два раза, и в книге были описаны оба ареста. Она сказала - «чтобы получилась повествовательная книга, нужно описать подробно только один из арестов».
 
Но ведь это будет неправильно. Есть произведения (в том числе основанные на реальных фактах), где как раз все строится на двух арестах. Например, история Варлама Шаламова. Первый раз его сажали как участника троцкистского кружка, а второй раз - в 30-х - уже как состоявшегося «врага народа». Это два пиковых момента в его жизни, кстати, неплохо отражённые в недавнем российском сериале «Завещание Ленина».

В книге моей мамы не два, а целых шесть совпадений. Я знаю, что это было все именно так. Она была человеком абсолютно правдивым и не преувеличивала.

А как познакомились Ваши родители?

Они познакомились в Париже. Там жила Ольга Елисеевна Колбасина, у нее было три интересных дочери. Отец мой выехал из России через Кавказ, потом попал в Берлин, а потом в Париж. Еще в Константинополе он подружился с двумя поэтами и стал поддерживать отношения с литературными кругами. В частности, в Берлине его поддерживал Андрей Белый. В Париже он познакомился с большой семьёй Колбасиных. Первой вышла замуж моя мама, потом моя тетя, Наталья Викторовна Резникова, которая, между прочим, очень много писала о Ремизове. Если нужно что-либо найти о Ремизове, это можно сделать через книгу Натальи Резниковой «Огненная память». В общем, они и мы жили большой семьей все эти годы, что во время войны было очень значительно.

И Вы родились во Франции? 

Я родилась в Париже, в 1930-м году.

Из Франции Вы приехали в Америку?

Да, я познакомилась с мужем в Париже и переехала в Америку.

Сразу в Сан-Франциско?

Сперва в Нью-Йорк, затем в Коннектикут, а уже потом в Сан-Франциско. Мой муж поступил в Стэнфорд, получил там учёную степень мастера, у нас появился маленький ребенок, в результате чего учиться мне уже не было возможности. В то время в Стэнфорде женам не давали прав на посещение лекций, так что я оставалась дома. Вот тогда я и начала серьезно заниматься живописью. Был здесь такой очень хороший художник Джордж Харрис, который учился вместе с моим мужем и который давал мне уроки рисования.

Вы устраивали выставки?

За долгие годы я часто выставлялась. Последняя моя выставка была не так давно, в Mill Valley. В Париже я выставлялась в русской галерее «Katia Granoff»

Как случилось, что Вы оказались вовлечены в отношения с Солженицыным, в издание «В круге первом» и «Архипелаг ГУЛАГ»? 

Это знакомство произошло через секретаршу Ильи Эренбурга Наталью Ивановну Столярову. Это отдельный интересный рассказ. До войны она училась в Париже вместе с дочкой Эренбурга. И во времена первой «хрущевской» оттепели Ирина Эренбург устроила Наташу, Наталью Ивановну, секретаршей к Илье Эренбургу. Она знала иностранные языки, мы очень дружили. Она была дочерью известной русской террористки Натальи Климовой, левой эсерки, которая в свое время была знаменита, в частности тем, что устроила “побег тринадцати”. Есть книга Осоргина, которая называется «Побег тринадцати».

Она находилась в компании таких людей, как Гершуни и Савинков?

Да. Для нашей семьи она была легендой. Её очень любила и поддерживала моя бабушка Ольга Елисеевна. Климова умерла от испанки в 1919 году в Италии.
В Париже её млпдшая дочь Наталья Столярова дружила с сыном Савинкова. 
Она чрезвычайно гордилась матерью. Вторая дочь Климовой Катя Столярова-Анзи жива и проживает в Женеве, была замужем за итальянцем, её сын - художник. 

В связи со смертью Солженицына появилось много статей. 

Да, например, в номере «Нью-Йорк Таймс» от 4 августа этого года в статье о Солженицыне меня процитировали очень благожелательно. Это сыграло для меня громадную психологическую роль, потому что «Нью-Йорк Таймс» является весьма популярным изданием. Они процитировали мое высказывание по поводу гарвардской речи. Я выразила мысль, что знаменитая гарвардская речь была направлена на Россию, а не на Гарвард. 

Можете ли Вы что-то сказать по поводу смерти Солженицына? 

Это конец целой эры. Хотя последнее время он выступал в роли протеже Путина. Они же жили на казенной даче и под крылом Путина.
К тому же выпустил книгу «200 лет вместе», на мой взгляд достаточно скандальную.

Пожалуй, но для нас он навсегда останется героем... Последние годы, конечно, было очень странно наблюдать, как он встречается с людьми из организации, с которой он боролся. Может быть, это возраст и состояние здоровья? Ведь люди к старости становятся более доверчивыми, тянутся к пониманию, теряют способность правильной оценки происходящего. 

Да, но судить об этом я не могу.

 
Расскажите, как происходил вывоз рукописи «Архипелага ГУЛАГ»?

Мой брат вывез «Архипелаг ГУЛАГ» из СССР с большим риском для Солженицына и для себя. Теперь об этом можно рассказать. Он в то время работал в ЮНЕСКО, спрятал и вывез «Архипелаг ГУЛАГ» в своей переводческой аппаратуре. И Солженицын в одной из книг, кажется в «Теленке...», высказался очень тепло о моем брате. А мой брат относится к нему чрезвычайно болезненно. Солженицын выпустил знаменитые «Двести лет вместе», а у моего брата трое еврейских детей.. 

Когда он вывозил текст, получил ли он инструкции, что делать? Держать, но пока не публиковать?

Тогда была инструкция переводить книгу как можно скорее, и мы все бросили и стали переводить. Надо сказать, что за это дело очень хотел приняться мой муж. Я же встретилась лично с Александром Исаевичем и поняла, что он одержим своим мессианством. Я это сразу почувствовала. А мой муж решил, что я появилась на свет с целью издать Солженицына. Конечно, с моей стороны это была ошибка, потому что нужно всегда следовать своим собственным инстинктам.

С одной стороны, да. Но может и хорошо для истории, что это так случилось.

В общем, могло быть гораздо хуже, могли бы кого-нибудь арестовать. В России жила часть моей семьи, по линии Чернова.Странно, что КГБ не добрался до них, а ведь могли. Возможно мы склонны переоценивать их эффективность и умение осущестлять собственные функции. Сейчас мои московские родственники живут благополучно, половину времени в Москве, половину в Париже. Мой двоюродный брат, как и я, родился в Париже. Он математик.

Расскажите нам о своём деде, Леониде Андрееве. С одной стороны, есть определённый стереотип: все знают его как у писателя – автора «Рассказа о семи повешенных». Также широко известны его отношения с Горьким, который его очень ценил и очень поддерживал. А ведь помимо этого он был профессиональный художник и прекрасный фотограф. Практически неизвестно и то, как, в отличие от многих современников, он категорически не принял русскую революцию.

Он ее не принял, и поэтому присутствие Горького в его жизни сыграло такую важную роль. Если бы не дружба с Горьким, то его, как Бунина, Ремизова и других, вычеркнули бы вообще из русской литературы. Андреев занял очень сильную антисоветскую позицию, он в то время жил в Финляндии, где и умер в 1919 году. Он выпустил статью «S.O.S.» - это отчаянный призыв спасти Россию от большевистского кошмара. Он собирался ехать на Запад, у него был там переводчик, который тогда печатался в «Нью-Йорк Таймс» и должен был устроить турне, чтобы разоблачить дьявольскую суть Ленина-Троцкого. Но он умер. И тогда мой отец, его сын Вадим Андреев, выехал на Кавказ. Он был талантливый писатель. Одна из первых книг моего отца вышла в России в хрущевское время. Это «Детство», которое большей частью прошло в Финляндии, когда его отец был поглощен своим творчеством. Поздний Андреев увлекался символизмом, в частности, создавал очень сложные театральные пьесы. Он также ушел в абстракцию в то время.

Есть ли в биографии Леонида Андреева что-нибудь, о чём никто не знает? 

Есть, например, литературный портрет Андреева, написанный Ремизовым. Он написан в формате статьи и хранится в моем архиве в Гуверовском институте. Ремизов там смотрит на Андреева не особенно благожелательно, еще не зная, что Леонид Андреев был не актёром, а болел душой за современников. 

Вы, наверное, знаете, что существует всем известное изречение Льва Толстого (которому посвящено это произведение) по поводу «Рассказа о семи повешенных»: «Андреев говорит «Бу!», а мне не страшно».

Я, конечно, могу быть не прав, но мне кажется, Толстой не понял смысла рассказа «О семи повешенных». Андреев там никого не пугает. Особенно важна концовка, если перечитать этот рассказ внимательно. Это о том, как ведет себя человек в экстремальных условиях, перед лицом смерти. О том, как люди, зная, что они скоро умрут, относятся друг к другу. Вот о чем он рассказывает, и немногие до него смогли подобное так достоверно описать.

 
Да, да. И «Красный смех», опять-таки не нравился Горькому, который был реалистом тех лет, но по-моему, это гениальный рассказ, который передает суть событий начала века, в частности русско-японской и первой мировой войны просто великолепно. 

В этой связи вспоминается Эрих Мария Ремарк, но он уже позже появился как писатель. Андреев его значительно опередил. Так в «Красном смехе» он сюрреалистически описывает ощущения героя, который уже находится где-то между нашим и иным миром. До Андреева так никто не писал. Были героические, военные романы, но это совершенно другой жанр.

Абсолютно другой. О военных писали Стендаль, Дюма, другие романисты. Было «Бородино» Лермонтова, «Война и мир» Толстого, но это же совсем иное. А XX век стал веком военной (скорее антивоенной) литературы совсем другого уровня. 

Не осталось ли семейных записок, записных книжек Андреева?

Мы с братом передали наследие Леонида Андреева в русский отдел университета города Лидс, которым заведует Ричард Дэвис. Он взял на себя администрацию андреевского архива. И, в частности, он реставрировал фотографии Андреева. Ему мы передали и цветные фотографии, сделанные Андреевым, в то время это было редкостью. И вот посмотрите, на эту маленькую книжечку. Это фотографии Андреева, эти фотографии часто покупают ценители. Андреев был гениальным фотографом. 

Наш журнал – это мостик, который соединяет разные культуры. Есть старая русская эмиграция; есть люди, которые приехали после войны; есть люди, которые приехали недавно, - 5, 10 лет назад. Все эти волны эмиграции говорят на разных языках, у них разные интересы, но где-то они соприкасаются. 
И наш журнал пытается помочь установлению таких связей.

Это – замечательное дело.
В моей жизни тоже есть примеры подобных пересечений. Есть, например, семейство Ильиных, с котрыми я дружна. Мы недавно справляли 90-летие Бориса Кирилловича Ильина. Его мать была потомком Баратынского. Её девичья фамилия была Баратынская. Но в то же время она была и Тютчевой по другой линии. Я с ней подружилась очень давно. Это как раз пример русской семьи которая оказалась таким мостом. 

А есть ли у Вас еще какой-то круг общения за пределами русской эмиграции?

Нет, практически нет. Но интересные встречи случаются. Ко мне приезжал недавно один историк, племянник моих знакомых. Этого молодого человека интересует больше всех Наталья Столярова. Я нашла для него интересующие его фотографии Наташи в одной из книг. Она там сфотографирована вместе с Артуром Миллером у Эренбурга.

В свое время я путешествовала по Советскому Союзу вместе с Артуром Миллером и его женой. Я повела Миллеров к Эренбургу, и тогда моя подруга Инга его сфотографировала. Вот ещё наша фотография с ней и Надеждой Яковлевной Мандельштам. 

Я также поддерживаю тесную связь с моими парижскими родственниками. В нашей семье, все продолжают общаться по-русски, хотя многие в России даже никогда и не жили.

У Вас много необычных, интересных книг...

У меня большая библиотека – весь Андреев по-русски, Чернов, Осоргин, американские классики, книги по искусству. Много книг на французском языке.

Вы свободно владеете французским?

Да, это мой первый язык. Точнее, первый русский, но я пишу с ошибками по-русски и читать мне несколько трудно. Я училась во французских школах.

Сейчас больше читаете и пишете по-английски?

Да, я пишу по-английски или по-французски.
Кстати, рада была услышать, что нобелевская премия была вручена французскому писателю Жану-Мари Гюставу Леклезио.

Когда мы общаемся с людьми, хранящими дореволюционную культуру, поневоле сравниваем её с тем, что сейчас происходит в России, какие там писатели, художники и т.д., все время есть ощущение разницы между тем, что было тогда и что делают сейчас. Во-первых, коммерциализация искусства; во- вторых, народ все-таки очень изменился. Те люди, что сейчас живут в России, это совсем не тот народ, который жил в начале XX века, и культура другая. У Вас со всех сторон такая родня, такие люди интересные, цвет русской культуры. Как Вы смотрите на то, что в России делается сейчас? 

Я постоянно слежу за новостями. Я очень озабочена авантюризмом Путина. Бог знает, до чего он может нас довести. Меня, также, смущает протворечие между подъёмом религиозности и, в то же время, нежеланием помиловать сидящую в тюрьме беременную женщину, Светлану Бахмину. Помилование людей, совершивших гораздо более тяжкие преступления, было обычным в той, дореволюционной России. Ещё Гоголь и Чехов описали вечную и неизменяемую сущность русской бюрократии. 

До меня доходит информация из России, но не так уж и много. В Париже у меня гораздо больше связей, хотя ездить туда сейчас не могу. Например, там у меня живёт друг, художник Эрик Булатов. Он хорошо знал мою семью, моего двоюродного брата, математика, у нас масса общих воспоминаний. 

Знание русского языка для всех нас чрезвычайно ценно. Это ключ к тому миру, откуда мы произошли, к нашему наследию, которое мы стараемся сберечь.

Почему-то история нам порой кажется гораздо интереснее того, что происходит сегодня. Не могу это объяснить. В России и сейчас есть неплохая литература, есть талантливые писатели, вот, например, недавно к нам приезжала Улицкая. Пишут хорошие вещи, хотя отношение к литературе изменилось, не является она больше центральной в жизни общества....

Это свойство эпохи и не только в России. И в Европе то же самое, и в Америке это так. В Америке было поколение моего мужа, замечательные писатели – Вильям Стайрон, Курт Воннегут, тот же Артур Миллер. Есть молодые интересные писатели, но не такие оригинальные... Это общее явление эпохи. Вот было у нас в своё время громадное впечатление от южноамериканских писателей, таких как Габриэль Гарсия Маркес. Это последний титан такого масштаба. Кортасара я недавно читала, его роман о Достоевском, эпизод из его биографии, который связан с отношениями Достоевского и его пасынка. 
Но настоящая биография Гроссмана куда более увлекательна. 

Ольга Вадимовна, что бы Вы напоследок хотели пожелать читателям журнала «ТЕРРА НОВА»?
 
Спокойной интересной жизни, несмотря на бурные времена.
 
Я очень ценю личные отношения, которые возникают в процессе работы над совместным проектом. И спасибо Вам за то, что Вы делаете этот журнал!
 
          Беседовал Алекс Федосеев