”Experience should teach us to be most on our guard to protect liberty when the government’s purposes are beneficial. Men born to freedom are naturally alert to repel invasion to their liberty by evil-minded rulers. The greater dangers to liberty lurk in insidious encroachment by men of zeal, well-meaning but without understanding.”
Justice Louis Brandeis

 
Olmstead v. United States

 
В ходе истории значения слов меняются, иногда довольно значительно. В XIX веке, будь то монархия или республика, либерал отстаивал интересы личности и голосовал за ограничение власти правительства. Либерал XXI века жертвует интересами личности и голосует за увеличение роли правительства в жизни общества. При этом современный либерал считает себя вправе унаследовать политический капитал, заработанный либералом XIX века. Консерватор XIX века отстаивал незыблемость традиций, возражал против социальных изменений, поддерживал существующую форму правления. Консерватор сегодня – против вмешательства правительства в экономику, в жизнь людей, отстаивает свободы личности, голосует за уменьшение налогов и за уменьшение государственного аппарата. Где связь между идеями и реальной жизнью?
 
* * *

  
Интеллектуал как защитник интересов масс – феномен сравнительно недавний. Образование, само по себе, естественным путем не пробуждает озабоченность судьбой необразованных. Различие, дарованное образованием, часто используется для резкого отмежевания от тех, кто ниже. Когда американский священник спросил Ганди, что его беспокоит больше всего, тот ответил - жестокосердие образованных. В большинстве известных нам цивилизаций интеллектуалы были или союзниками власть имущих, или членами правящей элиты и безразличны к судьбе масс.
 
Распространение бумаги и книгопечатания способствовало возникновению воинствующего интеллектуала на Западе. Несомненно также, что монополия Церкви на образование значительно ослабла в позднее средневековье. Но именно внедрение бумаги и печати закончило этот процесс. Общество было наводнено полчищами довольно хорошо образованных безработных писцов. Оказавшись незанятыми, писцы обнаружили себя подвешенными между привилегированным классом, чью монополию на чтение и письмо они нарушили, и безграмотными массами, из которых они вышли. Так как у них не было ни положения, ни адекватного занятия, для них было естественным стать самозванными адвокатами своих молчаливых собратьев и объединиться против привилегий истеблишмента.
 
Новые люди слова оказались без определённых занятий, не нужными ни Церкви, ни правительству. Они не имели определённого статуса, и их социальная полезность не была самоочевидной. В социальных порядках, развиваемых современным Западом, власть и влияние были, и в значительной степени остаются, в руках людей действия - промышленников, бизнесменов, банкиров, землевладельцев, военных. Интеллектуал чувствует себя отторгнутым. Даже если он получил широкое признание и высокие награды, он не чувствует себя частью правящей элиты. Он находит себя лишним в цивилизации, являющейся, в основном, продуктом его деятельности. Не приходится удивляться, что власть имущие рассматриваются им как узурпаторы и вызывают его негодование.
 
Вражда между людьми слова и людьми действия выделила в XVI веке современный Запад из остальных цивилизаций. Непрерывный поиск общественного признания его полезности выносит недозагруженного интеллектуала на передний край любого движения за изменение порядка вещей, начиная с Реформации, и не только на Западе, но и везде, куда проникло западное влияние. Он постоянно ищет связи с непривилегированными, будь это буржуазия, крестьяне, пролетариат, преследуемые меньшинства или местное население колоний. До настоящего времени его альянс с массами был продуктивен.
  
Объединенные вместе, интеллектуал и народные массы, показали себя грозной комбинацией. И нет сомнений, что именно это объединение послужило основным средством беспрецедентного роста влияния масс в наше время. Однако комбинация эта не основана на реальном родстве.
  
Интеллектуал обращается к массам в поисках весомости и роли лидера. В отличие от человека действия, человеку слова нужно одобрение идеалов и заклинания для того, чтобы действовать активно. (Отсюда кстати происходит и требование к Политической Корректности. Интеллектуалу важно, чтобы определенные явления описывались определенными словами, иначе все его идеологическое построение может рухнуть.) Он хочет вести, командовать и завоёвывать, но он должен чувствовать, что в удовлетворении этой жажды он не растратит себя по мелочам. Ему нужно оправдание, и он ищет этого в реализации грандиозного проекта и в торжественном ритуале превращения слова в дело. Так, он действительно бьется за растоптанных, безродных, за свободу, равенство, справедливость и правду, хотя, как указывает Henry David Thoreau, обида, активизирующая его, основана не на его симпатии к собратьям по несчастью, а на его “персональной боли”, как будто он сам и есть святейший сын Бога.

  
И в самом деле, сомнительно, чтобы типичный интеллектуал чувствовал себя уютно в обществе, где массам доступны предметы роскоши. И дело не только в том, что мало шансов повести за собой людей, у которых нет обид, но у нас есть основания подозревать, что самоуверенность и тщеславие зажиточного населения оскорбило бы его аристократическую чувствительность.
 
Марксизм начался как движение за спасение народных масс и интеллектуалов от деградации и “капиталистического рабства”. В XX веке последователи этого движения обладали абсолютной властью на огромных территориях между Эльбой и Китайским морем. Как же жилось народным массам и интеллектуалам в этих странах? Ни при одном социальном порядке настоящего или прошлого не находил интеллектуал настолько полного самовыражения, как при коммунистических режимах. Писатели, поэты, артисты, ученые, профессора, журналисты и другие вовлеченные в интеллектуальную деятельность обладали высочайшим социальным статусом. Это они знаменитые и незаменимые - возвышены и отмечены. Самые дикие мечты человека слов стали реальностью.
  
Чеслав Милош говорил, что интеллектуал в коммунистических странах “никогда со времен средних веков не чувствовал себя таким нужным и признанным”. Это не противоречит тому факту, что интеллектуалы гноились по тюрьмам и уничтожались в коммунистических странах. Интеллектуал жаждет и требует, превыше всего, серьезного к себе отношения. Он гораздо лучше себя чувствует в обществе, для которого каждое его слово имеет вес и которое внимательно следит за его позицией, чем в обществе, которому безразлично, что он говорит или делает. Для него лучше быть преследуемым, чем игнорируемым.
  
А как живется массам в этом интеллектуальном раю? Они обнаружили в интеллектуале жестокого господина. Ввиду его профессиональной веры в силу слова и непоколебимости истины, которая его направляет, он не может быть удовлетворен простым подчинением. Он пытается достичь силой того, что обычно достигается убеждением, и использует Террор как инструмент, пробуждающий веру и ужас в сломанных душах.
  
Трудно избежать впечатления, что интеллектуал фундаментально не совместим с простыми людьми. Он может процветать при социальных порядках, в которых доминируют короли и тираны, но не в обществах, основанных на вкусах и ценностях масс.
  
* * *

  
Республиканская партия – партия свободы, партия Севера в Гражданской войне, партия, прекратившая рабство, сегодня не может рассчитывать на голоса людей, ассоциирующих себя с освобожденными рабами. После войны республиканцы управляли страной так долго, что потеряли симпатии и голоса людей непривилегированных, проигравших в конкурентной борьбе свободного рынка.

  
Демократическая партия, исторически партия плантаторов-рабовладельцев, доминировала в политической жизни Соединенных Штатов до Гражданской войны. После Гражданской войны демократы слишком долго находились в оппозиции. Традиционно не особенно заботясь о свободе личности, партия плантаторов стала партией, обещающей решить все проблемы с помощью государственного контроля. Величайший из демократических президентов увлекся государственным вмешательством в экономику настолько, что загнал страну и мир в депрессию. Он продлил кризис, начавшийся (тоже не без вмешательства правительства) 29 октября 1929 года - до начала Второй мировой войны. Основатель Чикагской школы экономики, лауреат Нобелевской премии по экономике Милтон Фридман анализирует этот процесс в своей книге “Free to Choose”.

* * *

  
Я сознательно стараюсь избегать некоторых социально-политических понятий, перегруженных, на мой взгляд, противоречивыми значениями.

  
Либерал – это только один пример. Интеллектуалы разных политических направлений контекстуально нагружают давно известные слова новым смыслом. Очень эффективно поработали над созданием нового “прогрессивного” словаря советские интеллектуалы в XX веке. Они смогли, например, ассоциировать своей пропагандой правых социалистов (национал-социалистов, в Германии - фашистов) с капиталистами, то есть с группой, для которой свобода – необходимое условие существования. Термин капитализм был, кстати, изобретен не так давно, чтобы как-то обозначить систему, которой социалисты себя противопоставляли. Слово капитал существовало со времен Рима, капиталист – несколько столетий, но капитализм – как название социальной системы – это надо было придумать. В этом “прогрессивном” словаре левый – это не большевик, призывающий к разрушению существующего порядка вещей, но сторонник прогресса, озабоченный судьбами народов, особенно “угнетенных” народов.
  
* * *

  
Так что, согласно “прогрессивной” терминологии, Адам Смит правый? А кулак/фермер или владелец мелкого бизнеса – фашист? Люди, не рассчитывающие на правительство, готовые взять на себя полную ответственность за благополучие своей семьи, не отучившиеся мыслить самостоятельно, инстинктивно не доверяющие никаким интеллектуалам, – главные враги и социалистов, и американского академического истеблишмента. Вот почему Сара Пэйлин, естественный представитель этой мудрейшей, еще понимающей, что такое свобода, части Америки – занимала в новостях после выборов больше времени, чем вновь избранный президент. Она олицетворяет здоровое начало в республиканской партии, и это не может не вызывать раздражения у значительной части республиканской элиты, забывшей, чем республиканцы отличаются от демократов. В чем только губернатора Аляски не обвиняют. Даже в спекуляции материнством. Рождение ребенка с болезнью Дауна, готовность растить его без расчета на помощь государства цинично расценивается как политическое заявление.
 
Кулаков ненавидели и Сталин, и Горький. Это был единственный класс, для которого свобода и собственность были не политическими лозунгами, а смыслом существования. Они были генетически неподвластны никакой идеологии, и любая пропаганда была бессильна. По-видимому значительная часть Америки предыдущих столетий была населена людьми подобного типа.
 
Как-то много лет тому назад я прочитал, что вскоре после первых столкновений гитлеровцев в Северной Африке с американцами фельдмаршал Роммель докладывал Гитлеру о своих впечатлениях от общения с первыми американскими пленными: “Они недоразвитые, у них нет никакой идеологии!”. Не уверен, что цитирую Роммеля дословно, но помню свою реакцию: эта страна мне подходит. Ни за что другое люди не причиняли так много зла себе подобным, как за идею. В любой идеологии есть что-то противное человеческой природе. За идею - убивать нехорошо, поэтому с идеями, грозящими разрушить нашу жизнь, приходится бороться контр-идеями. Как бы ни была омерзительна идеология, убийство – еще хуже. К тому же нельзя забывать, что современная западная цивилизация это результат борьбы идей...
  
* * *

  
Не существует общества, построенного только на командных принципах, как и не существует общества, опирающегося только на добровольное сотрудничество. Любое общество имеет командные элементы, принимающие различные формы. Это может быть военный призыв или запрещение торговли героином. Важно то, в какой пропорции командные элементы совмещены с принципами свободного обмена. 
Использование элементов свободного рынка в коммунистической экономике (НЭП, хозрасчет) могло помочь спасти экономику от крушения и даже достичь некоторого прогресса. Однако это не ослабило тиранию, на которой командная экономика основана. С другой стороны, экономика, основанная на свободном обмене товаров и услуг, потенциально источник и преуспевания, и свободы. Возможно, этот потенциал реализуется не полностью, однако мы не знаем общества, достигшего преуспевания и свободы, если оно не организовано на принципах свободного рынка. 

  
Экономика свободного предпринимательства и большое правительство - естественные и, возможно, непримиримые враги. Не случайно, что индустриальная революция произошла в Англии конца XVIII века. Это был период, когда размеры правительства были минимальны. “Практически Индустриальная революция, возможно наиболее значительное событие в человеческой истории, произошла так, как будто английское правительство даже этого не заметило, или заметило довольно поздно (к счастью) – иначе они бы ее остановили”. - Paul Johnson. The Recovery of Freedom (Oxford: Blackwell, 1980)
  
* * *

 
Так кому же при свободном рынке жить хорошо?
В первую очередь, работягам всех профессий и уровней. Заняты ли они производством автомобилей, строительством домов, разработкой микротехнологий или программированием. Для них свобода – путь к процветанию. В свободном обществе доходы простых людей, в основном, зависят от их мастерства, и социальный прогресс достигается без накала политических страстей.

Для интеллектуала борьба за свободу важнее, чем свободное общество в реальности. Он бы предпочел бороться за свободу, чем иметь ее. Свободное общество – не самая лучшая среда для интеллектуала. Оно не дает ему специального статуса для поддержки уверенности в себе, чувства полезности. Интеллектуал чувствует себя полезным, когда он должен направлять, инструктировать и планировать, вмешиваясь в дела других людей. Он чувствует себя лишним и ненужным там, где люди считают себя достаточно компетентными, чтобы решать свои личные и общественные дела без совета надсмотрщиков. Свободное общество такая же угроза интеллектуалу, как робот - рабочему. Это объясняет, почему большинство высокообразованных людей поддерживает идеи вмешательства правительства во все аспекты жизни общества.
Политическую элиту увеличение роли правительства в жизни страны привлекает усилением ее власти и стабилизацией своего положения, хотя существует перспектива снижения эффективности и последующей стагнации. 

Свобода не может быть абсолютной. Мы живем в обществе взаимозависимости. Некоторые ограничения на нашу свободу необходимы, чтобы избежать других, худших ограничений. Однако мы ушли слишком далеко. Сегодня необходимо снимать ограничения, а не добавлять новые. После обеспечения безопасности страны это и есть главная задача американского президента.
  
* * *

 
За свою первую задачу – сокращение налогов – Буш взялся с большим энтузиазмом и решил ее довольно хорошо. Хотя выход из дот-ком кризиса был довольно затяжной. Однако в дальнейшем 43-й президент оказался в отношении экономики не намного более консервативен, чем 42-й. При нем по-прежнему активно накладывались новые ограничения в экономике, особенно в период и после скандала с компанией Энрон.
В период президентства Буша была восстановлена боеспособность и, частично, численность американской армии, деморализованной клинтоновскими преобразованиями и резким снижением расходов на оборону. Были ассигнованы средства и начаты программы по модернизации армии и разработке оружия, соответствующего новым стратегическим задачам. Отмена бессмысленных, угрожающих американской безопасности ограничений на противоракетную оборону было одним из важных для будущего Америки личных достижений Буша.
  
43-му президенту удалось провести в Верховный Суд политически умеренных юристов, отодвинув на некоторое время опасность превращения Верховного Суда в центр социальных преобразований. 
  
В период президентства Буша Афганистан был освобожден от правления талибанов, режим Саддама Хуссейна стал достоянием истории, и стотысячная американская армия, дислоцированная в центре исламского мира, - мощным стратегическим и тактическим оружием, оставленным в наследство будущему президенту для борьбы с нарастающим терроризмом.
  
* * *

  
Существует миф, что рыночная экономика не стабильна, несмотря на хорошо документированную реальность, что именно правительство является основным источником экономической нестабильности. Республиканские президенты часто оказываются жертвами этого мифа, но у демократических президентов регулирование экономики – важная часть избирательной платформы. Предвыборные компании демократов обещают государственные программы, которые решат проблемы избирателей, но ограничат свободу выбора. Республиканцы обычно обещают снижение налогов, поддержку рыночной экономики, повышение обороноспособности страны и стараются использовать механизмы свободного рынка для решения вопросов медицинской помощи, образования, пенсии. И те, и другие не выполняют своих обещаний из-за оппозиции в стране, да и в своей партии. Далеко не все демократы готовы отказаться от свободы, и слишком многие республиканцы должны считаться с избирателями, рассчитывающими на правительство в решении их проблем. 
  
Значительное влияние на политическую жизнь страны оказывают группы избирателей, объединенных общими интересами, так называемые группы интересов. Это профсоюзы, зеленые, феминистки, гомосексуалисты, борцы за мир, национальные меньшинства и проч. Будучи не в состоянии претворить свои идеи в жизнь, используя механизмы демократии и свободного рынка, они рассчитывают на правительственные организации и программы и голосуют чаще за демократов. Добиваясь каких либо прав, они не акцентируют внимание на том, что нельзя дать прав одному, не отняв их у другого. Различные картели, объединения крупных корпораций - индустриальных, сельскохозяйственных, фармацевтических – добиваются правительственных субсидий и решений, облегчающих им конкуренцию и искусственно повышающих рентабельность. Такие группы и объединения – естественные сторонники увеличения роли правительства в жизни страны.
  
Сегодня вновь избранный, демократический президент имеет много возможностей разрушить экономику Соединенных Штатов, уже настолько зарегулированную и республиканцами и демократами, что ее трудно назвать рыночной. Ему уже выделены для этого сотни миллиардов. Как он будет их использовать? Скорее всего – как обещал, то есть увеличивая роль правительства (командного, социалистического сектора) в экономике. Ситуация похожа на 1932-й год. Как и в тот раз, кризис уже начался, как и в тот раз, непопулярный республиканский президент уже начал “принимать меры”.
  
Блестящий американский журналист George Will, наблюдая предвыборную кампанию, сжато охарактеризовал Барака Обаму как «Fred Astire в политике». Демократический кандидат действительно исполнил свой предвыборный танец так же элегантно и безошибочно, как великий чечеточник. Очередной кризис, октябрьское падение рынка, расплывчатость позиции республиканского кандидата и бешеный антиамериканизм во всем мире, включая Америку, облегчили победу демократическому кандидату. Все проблемы были списаны на Буша и республиканцев. 
  
В октябрьском финансовом кризисе обвиняются кто угодно, только не демократы. Fannie Mae было детищем рузвельтовского «нового дела». Преемники FDR продолжали субсидировать финансирование должников с низкими доходами. С точки зрения экономики свободного рынка это была мина замедленного действия. В статье «Нью Йорк Таймс» от 30 сентября 1999 (sic!) года Steven A. Holmes писал, как руководство Fannie Mae под нарастающим давлением со стороны клинтоновской администрации снижало требования к кредитоспособности людей, берущих заем. Не сомневаясь, что в случае финансовых проблем правительство вынуждено будет придти к ним на помощь, Fannie Mae и Freddie Mac агрессивно увеличивали объемы финансирования покупателей с низкой кредитоспособностью. К тому же такой подход феноменально увеличивал прибыль банков, вовлеченных в эти операции.
  
Наблюдая, как будущий президент привлекает в свою администрацию соратников Клинтона, надо не забывать, что основы сегодняшнего финансового краха, как и 9/11, а значит и Афганистан и, частично, Ирак заложены под руководством и при попустительстве того же Клинтона.
  
Новый президент обещает перемены. Какие перемены? В чем? Пока что объяснения расплывчатые. Можно не сомневаться, что вмешательство государства в экономику увеличится, а налоги возрастут. Сегодня каждый студент, изучающий экономику, знает, что увеличение налогов на 1 доллар вынимает 3 доллара из экономики страны и снижает ее эффективность. Обложение “богатых” налогами снизит объем инвестиций и увеличит число безработных. Новые правительственные программы означают увеличение количества государственных чиновников и, соответственно, коррупции. Правительство вмешивается в нашу жизнь и при республиканцах, и при демократах, но у демократов это основа политики и это они обещают на выборах.
  
На последнем этапе республиканской избирательной компании звучало нарастающее предостережение в том что нам угрожает Большое Правительство – читай «социализм» - если будут избраны демократы. Джон МакКейн и Сара Пэйлин были возмущены когда Барак Обама сказал водопроводчику в Толедо, что он обещает “spread the wealth around”. 
  
Перераспределение богатств? Оно началось в Америке давно, с введением подоходного налога. Сегодняшнее правительство одобрило частичную национализацию банковской системы и выделило пособие для Детройта из одного триллиона (или около того) долларов, которые предполагается “spread around”. Нам говорят, что это временно. Временно? Возможно также временно, как “rent control” в Нью Йорке, введенный как экстренная мера в начале Второй мировой войны и до сих пор искажающий квартирный рынок. Депрессия, с которой Рузвельт не справился, но которую закончила атака Японии на Pearl Harbor, была оправданием сельскохозяйственных субсидий, существующих до сих пор. Можем ли мы надеяться, что демократы спасут экономику возвращением к свободному рынку?
  
Будущий президент обещает изменить Вашингтон. Он изменит и создаст больше проблем. Он найдет новые пути “to spread wealth around”. Потребовалось 25 лет, чтобы Dow Jones мог вернуться на пик, достигнутый в сентябре 1929 года. Сторонникам нового New Deal хорошо бы напомнить, что величайший в Америке индустриальный крах произошел в 1937 году после четырех с лишним лет “спасения” экономики с помощью правительственных программ. 
  
Обещания Обамы оправдывают пессимиста, который утверждает, что история это не последовательность глупостей одна за другой, это повторение одной и той же глупости снова и снова.
  
Американская армия в Ираке не только изменила политическую карту Ближнего Востока, но и переместила поле битвы из Нью Йорка на территорию противника. Поспешный вывод армии может нам дорого обойтись, вернуться будет намного труднее, а возможно придется. Попытки договориться с Ираном будут поняты только как слабость. Выражение «хочешь мира – готовься к войне» - не устарелая глупость, и ослабление обороноспособности богатейшей страны не улучшит международные отношения. Заявления Обамы о выводе армии из Ирака и неготовности противоракетной обороны основаны на его планах сократить расходы на оборону. Надо же где-то взять деньги для обещанных программ.
  
Население стран, считавших Америку своим врагом, 4-го ноября торжествовало победу. Хочется надеяться, что они ошиблись.

Ссылки по теме:

*"Эксперимент" - редакционная статья №35-36

* "Точка зрения" - Евгений Брегман

* "Взгляд на выборы" - Борис Бернштейн

* "Комментарии из России" - Владимир Рыжков