Этот человек – переходная ступень к удаву.
Марк Алданов
  
Он был вдохновителем и организатором всех побед. Он был нетороплив в поступках, и это казалось весьма мудрой осмотрительностью. Он скупо ронял слова, и они казались весомыми. Он никого не любил, а казалось, что он любит всех. Низколобый и вроде бы сальный, он казался величественным.
Юрий Давыдов

* * *

Чем неотступнее следуешь за головокружительными пируэтами этой, пожалуй, единственной в своем роде судьбы, чем пристальнее вглядываешься в эту карьеру на крови, тем труднее отделаться от дьявольского наваждения: за грузной и мешковатой фигурой обер-стукача нет-нет да и мелькнет малорослый кавказец в шинели до пят из «незабываемого 1919-го».

Казалось бы, что может быть общего между опозоренным сексотом и генералиссимусом всех времен и народов? Один в исторической «табели о рангах» значится по разряду провокаторов, фискалов, двойных агентов и душепродавцев. Другой причислен к сонму владык, гегемонов и тиранов – великих мастеров по части кровопусканий.

При всем при том начинали будущие знаменитости так, что ни тому, ни другому попасть в историю вообще не светило.

Они были изгоями от рождения.

Евно появился на свет в белорусском местечке в семье не вылезавшего из долгов портного. Сосо родился десятью годами позже в 
колхидском заштатном городишке в семье запойного сапожника, нещадно лупившего жену и сына. 

Ребята были усердные и смышленые, но Евно из-за отсутствия средств просидел в реальном училище лишних четыре года, а Сосо, до 11 лет не говоривший по-русски, потерял два года, когда в церковно-приходской школе ввели преподавание на русском языке. 

Однокашники их не жаловали. Ко всему прочему, обоих и, видимо, не без основания подозревали в наушничестве, и стена предвзятости, враждебности и презрения окружала их. Много лет спустя Сталин в беседе со своим биографом Эмилем Людвигом с редкой для себя откровенностью вспоминал унизительные обыски, постоянную слежку и иезуитские издевательства, «которые ему пришлось пережить в “пансионе”, а фактически в казарме-монастыре для мальчиков» (Б.Илизаров). Если бы интервьюер пожелал повнимательнее присмотреться к стране, в которую он попал, он бы увидел, что ее создатель и вождь ничего не упустил из своих детских воспоминаний. 

Красотой они, мягко говоря, не блистали. Портновского отпрыска природа одарила громоздкой рыхлой корпуленцией на хлипких ножках, одутловатым, по-азиатски желтым лицом, толстыми семитскими губами, африканским расплющенным носом и писклявым голосом. Если Бог в самом деле метит шельму, то малорослый и узкогрудый наследник сапожника был отмечен трижды: сросшиеся пальцы на ноге, высохшая левая рука и изрытое оспой лицо. Имелось и кое-что общее: оттопыренные уши, надвинутый на брови одновершковый лоб и появившиеся в более позднем возрасте ухоженные тараканьи усы (у Сталина, по Мандельштаму, «смеющиеся»). Но чем Азеф и Сталин действительно походили друг на друга, так это «тягостным впечатлением», необъяснимым чувством тревоги, которое они своей внешностью и повадками вызывали у самых разных людей. «Не дай Бог встретиться в лесу ночью», – писал Марк Алданов об Азефе, а прошедшая лагеря писательница Галина Серебрякова вспоминала о встрече со Сталиным: «Это ощущение возникло не теперь, после всего пережитого, оно зародилось в минуты первой встречи и определить его можно только одним словом – смятение».

Нелепый в своей уродливости, этнически уязвимый, остро чувствующий свою неуместность в любой компании, Евно вел себя с притворным безразличием, высокомерно и грубо, но каждый день шел в училище как на плаху. Тщедушный увечный Сосо был угрюм, неприветлив, крайне недоверчив и мстителен. Семинария стала для него полем боя. Его побаивались и обходили стороной. У Азефа глаза были на мокром месте. Он и взрослым мог прослезиться по любому поводу. Сталина никто никогда не видел плачущим.

Сосо был не чужд изящной словесности. Он сочинял и даже публиковал стихи. Однако юношеское увлечение не помешало возмужавшему Сталину физически уничтожить Осипа Мандельштама и Николая Клюева и глумиться над Анной Ахматовой. Иосиф Виссарионович – не единственный тиран, питавший слабость к поэзии. Роберт Конквест, автор «Большого террора», предложил «издать любопытный томик стихов Сталина, Кастро, Мао и Хо Ши Мина с иллюстрациями Адольфа Гитлера».

Азеф, в свою очередь, отличался удивительной памятью. Он знал все проходные дворы Петербурга и мог нарисовать подробнейший план любого места. Он никогда ничего не записывал в отличие от Сталина которого выручали бесчисленные блокноты. Уже в 20-е годы Сталин жаловался врачам на плохую память. После войны у него появились признаки склероза: в разговоре с Булганиным он забыл его фамилию (Л.Млечин). Отличная память – еще один сталинский миф. Не память у Иосифа Виссарионовича была замечательная, а злопамятность. Но в этом случае блокноты излишни. 

Оба были неравнодушны к музыке. Их, пожалуй, можно назвать меломанами, правда, весьма своеобразными. Вкусы Азефа отличались банальностью и провинциализмом (М.Горький) и не поднимались выше канкана и феерических шоу. Любовь Сталина к народным песням сильно преувеличена. Если он и был почитателем фольклора, то главным образом тюремного, и обладал глубокими познаниями в дореволюционной блатной «классике» (И.Бунич). Азеф, проводивший время в кабаре и ночных клубов, был обольстителем кафешантанных див. Сталин, частенько посещавший Большой театр, отдавал предпочтение оперным примадоннам.

Несмотря на разницу в возрасте, с формальным образованием они покончили одновременно в 1899 г., правда, с прямо противоположными результатами. Один получил диплом инженера, другого отчислили из православной семинарии. Однако несколько раньше и, так сказать, экстерном они прошли обучение в одних «университетах»: освоили науку ненависти, воспитали себя в презрении к чужой жизни и «вышли в люди», вышколенные сообразно запросам наступавшего века-«волкодава».

Оба были тщеславны, мстительны, коварны, безжалостны, не по годам прагматичны. Оба знали толк в интриге, преуспели в искусстве шантажа, научились молчать, хладнокровно ждать своего часа, безошибочно использовать человеческие слабости и самоутверждаться за чужой счет. А по части лицедейства вьюноши могли составить конкуренцию самому Нерону.

Грузин, мечтавший стать абреком, и еврей, тешивший себя надеждой получить европейское образование, – как все же много общего оказалось у этих так непохожих друг на друга молодых людей.

Они никогда не забудут унижений детства, никогда не избавятся от чувства неполноценности, жизнь проживут в постоянном страхе и злом одиночестве и запретят кому бы то ни было прикасаться к своему прошлому. О кудрявом мальчике из Симбирска наслышан каждый школьник, в то время как отрок из Гори остался для всего прогрессивного человечества неразгаданной тайной. 

В обширной переписке Азефа нет ни одного письма родителям, однажды упоминается младший из братьев и два раза заболевшая мать. С отъездом за границу для него перестали существовать семья, постылый город, ненавистное училище, а имена товарищей по революционному кружку услужливая память сохранила для первого же доноса в полицию.

Сталин пронес ненависть к отцу через всю жизнь. В пожилом возрасте он не без гордости рассказывал Светлане, как метнул в него нож. Неспроста настольной книгой Сосо стала повесть Казбеги «Отцеубийца». Неспроста в ранг мученика и героя был возведен Павлик Морозов, которого «лучший друг пионеров» со свойственным ему двуличием и цинизмом назвал «маленькой сволочью». Не случайно слухи о якобы настоящем отце Сталина – знаменитом путешественнике Н.И.Пржевальском – поощрял сам генсек. (Ж. и Р. Медведевы, ссылаясь на дневники Пржевальского, убеждены, что он никогда не был в Грузии, а за 9 месяцев до настоящей даты рождения Сталина находился в экспедиции на Иссык-Куле.) 

Ради отречения от отца Коба был готов опозорить мать. «Старая проститутка» – не самое худшее из того, что он о ней говорил. Он не привозил ее в Москву, не навещал в Тбилиси, отделываясь коротенькими, в одну-две строчки, вежливыми писульками. За 18 послереволюционных лет он послал матери 29 таких весточек, по полторы в год.

Кэкэ в долгу не осталась. За год до ее смерти он в первый и последний раз наведался к ней. Мать спросила своего Сосо, кто он теперь, и, услышав, что он что-то вроде царя, непримиримо заявила: «Лучше бы ты стал священником!». Сталину понравилось, хотя, если вдуматься, никакой Троцкий не мог бы ударить больнее.

На похороны матери Сосо не поехал. 


* * *


Они были инородцами, т.е. париями, людьми второго сорта. Этот крест, каждый из них будет нести всю жизнь.

Азеф воспринимал свое еврейство как настоящую трагедию. И хотя ему не пришлось нашивать на одежду желтую звезду, он знал, что помечен и до гробовой доски обречен носить клеймо отщепенца. «Азеф так и не сумел обрести то чувство внутренней уверенности или то, что можно назвать еврейской гордостью», – пишет его биограф А.Гейфман.

Какая уж тут гордость! Азеф подался в революционеры не счеты сводить, не самолюбие тешить, не убеждения свои отстаивать, а единственно потому, что любая другая дорога была ему заказана. Его не соблазнил интернационализм Маркса. Как, впрочем, и сионизм Герцля. Ко времени появления в России Бунда Азеф уже четыре года состоял на тайной службе Его Императорского Величества. Но и в юдофобии Азеф замечен не был. Высокий процент евреев среди его жертв объясняется кипучей энергией и живостью характера гонимого народа, а Азеф доносил на всех, кто попадался ему на пути.

Азеф без конца менял псевдонимы, прозвища и клички, 
отдавая предпочтение исключительно славянским именам, отчествам и фамилиям. Это была хрустальная мечта изгоя раствориться в толпе, стать своим, обрусеть. Лично для Евно Фишелевича «еврейский вопрос» получил «окончательное решение» в тот момент, когда в партийных и жандармских кругах его стали величать Евгением Филипповичем Азиевым. По крайней мере, он мог утешаться тем, что взял в некотором роде реванш за унижения детства.

В отличие от Азефа сталинское решение личного «национального вопроса» приняло глобальный масштаб, а его взгляды на эту вечно живую проблему за годы жизни изменились до неузнаваемости.

В отрочестве Сосо окрестил себя «Кобой». Это был «акт инициации Иосифа Джугашвили» (Б.Илизаров), его посвящение в абреки, его вызов империи. Абрек из него так никогда и не выветрился. Рузвельт, увидев его впервые во время войны, заметил: «Я ожидал встретить в Кремле джентльмена, а нашел бывшего кавказского бандита» (А.Авторханов). На эту кличку Сталин отзывался до старости, но в силу повышенной смертности среди соратников и подельников Кобы в конце концов даже в ближайшем окружении генсека не осталось почти никого, кто посмел бы так панибратски к нему обратиться.

Сосо до 11 лет по-русски не говорил. Коба до 29 по-русски не опубликовал ни одной статьи. Тем не менее в 30 с хвостиком «чудесный грузин» без колебаний переквалифицировался в интернационалиста, о чем свидетельствует сочинение «Марксизм и национальный вопрос». Эта «самая значительная, вернее, единственная теоретическая работа Сталина» (Троцкий) была написана за несколько недель под диктовку Ленина, не без помощи Н.Бухарина и А.Трояновского и подписана новеньким псевдонимом «Сталин К.». «По своим взглядам Коба стал интернационалистом. Стал ли он им по своим чувствам?» – задает риторический вопрос Троцкий. 

В 17-м году семинарист-недоучка вошел в первое советское правительство в ранге наркома, то бишь главного авторитета по делам национальностей. Отныне эта деликатная тема станет лейтмотивом существования Иосифа Виссарионовича, определяя его бытие и сознание, внешнюю и внутреннюю политику руководимого им государства, браки его детей и судьбы подвластных народов.

Аннексию суверенной Грузии Сталин принял как нечто само собой разумеющееся. «В самом деле, зачем перевозить в Россию своих родителей, если можно присоединить к ней всю Грузию» (Майкл Эмис). В последовавшем через год конфликте со своими земляками Коба пригрозил «пройтись каленым железом по всей грузинской земле» и был обвинен Лениным в «великорусском шовинизме». Отставка Сталина казалась предрешенной, но очередной инсульт превратил Ленина в первоклассника. Спустя месяц после удара врачи предложили ему помножить семь на двенадцать, и несчастный, складывая в столбик, три часа бился над задачей.

Черчилль говорил, что у России две беды: рождение Ленина и его смерть (Эмис). 1924-й год развязал Сталину руки. Человек с неискоренимым грузинским акцентом стремительно и неудержимо осваивался на русском престоле. Капля по капле выдавливая из себя грузинскую культуру и воспитание, штришок за штришком меняя свой портретный, экранный и сценический облик, Иосиф Сталин медленно, но верно умерщвлял в себе Сосо Джугашвили. Можно понять удивление Светланы, услышавшей от Василия, что их отец «когда-то был грузином».

«Мы – русские», – этой сакраментальной фразой, все чаще встречавшейся в докладах и интервью, переписке и переговорах с союзниками, Сталин словно пытался уговорить весь мир и прежде всего самого себя, что он свой среди своих. Неприязнь к отчему краю Сталин перенес на старшего сына. «Сталин ненавидел Якова потому, что тот был грузин», – считает Эмис. Именно чистокровный грузин Яков, а не полукровки Василий и Светлана, не давал ему забыть свое происхождение. 

Проблемы с родным языком у него начались еще в 30-е годы. Его приемный сын Артем Сергеев был свидетелем, как Сталин необычайно долго сочинял письмо матери (Илизаров). В последние годы жизни, по словам Светланы, он уже с трудом и читал, и разговаривал по-грузински.

Вождь никогда не позировал. «Натурой» служили отретушированные фотографии, для облагораживания, омоложения и русификации которых использовался портрет Пржевальского (Медведевы). Внес свою лепту и кинематограф. В послевоенных фильмах обычно игравший Сталина Михаил Геловани уступил место Алексею Дикому – знаменитому актеру со славянской внешностью и безупречным произношением. «Лицо кавказской национальности» окончательно приобрело европейские черты: лоб стал выше, подбородок выдвинулся вперед, нос перестал нависать над усами. Лишь усы и глаза не изменились.

Последние десять лет жизни фараон всех времен и народов посвятил любезному его сердцу занятию – антисемитизму. «Это кажется просто невероятным, – пишет Эмис, – но победитель Гитлера повел себя после войны как его прилежный ученик».

Еще неизвестно, кто у кого и чему научился. Ни для кого не секрет, что вторая мировая война началась, как только два подельника покорешились. Многообещающее содружество психопата и параноика через полтора года привело к сосредоточению на советско-германской границе 13-миллионой орды. Нет ничего удивительного и в том, что два непримиримых идейных антагониста во всем, что касалось излюбленных ими каннибальских методов, приемов и ухваток, походили друг на друга как близнецы-братья. 14 июня 1941 г., за неделю до начала войны, по одну сторону фронта (от Эстонии до Галиции) отряды НКВД депортировали в Сибирь всех жителей, по несчастью проживавших в зоне оперативного тыла Красной Армии. Словно сговорившись, в тот же день по другую сторону фронта под страхом расстрела на месте полякам было запрещено покидать жилища, евреям – гетто, а русские в возрасте от 16 до 50 лет на всех оккупированных немцами территориях подлежали временному задержанию (Бунич). Столь же слаженно самые масштабные в истории убийцы потрудились и во время войны: один преуспел в «окончательном решении еврейского вопроса», второй довел до совершенства дотоле неизвестную человечеству разновидность геноцида – депортацию целых народов в границах отдельно взятой империи. 

По воспоминаниям Светланы, Сталин после войны никак не мог успокоиться и все повторял: «Эх, вместе с немцами мы были бы непобедимы!» (Эмис).

По свидетельству Бунича, будущий госсекретарь США А.Даллес в докладной записке на имя Рузвельта назвал ахиллесовой пятой Советского Союза курс Сталина на переход от «социал-интернационализма» к «национал-коммунизму» – самой чудовищной, по мнению Даллеса, категории национал-социализма. Если это произойдет, предрекал Даллес, СССР распадется. Как в воду глядел! 


* * *

Два российских социал-революционера положили начало политическому террору ХХ в.

Сезон охоты на сильных мира сего открыл Петр Карпóвич, в феврале 1901 г. ранивший министра просвещения А.Боголепова. Спустя год его примеру последовал более удачливый Станислав Балмашов. Переодетый адъютантом 20-летний потомственный дворянин вручил министру внутренних дел Дмитрию Сипягину конверт с вердиктом, вынесенным некой «организацией», и тут же двумя выстрелами в упор привел приговор в исполнение. Эффектное, со щелканьем каблуками, покушение мог задумать и срежиссировать только один человек в России – крестный отец Боевой организации Партии эсеров Григорий Гершуни. «Художником террора» называл его знавший толк в подобных делах С.Зубатов.

Гершуни в 1903 г. был арестован и осужден на пожизненную каторгу. С 1904 г. и до своего разоблачения во главе БО стоял Азеф. Разумеется, нельзя не помянуть добрым словом и блистательного Бориса Савинкова, разделившего с Азефом бремя отстрела властей предержащих. Но и тот и другой лишь исполняли волю членов ЦК – нескольких интеллигентов, с патологической неутомимостью составлявших за столиками европейского общепита списки кандидатов на убиение и спускавших проскрипции Азефу по принадлежности.

Отметим два смягчающих обстоятельства.

Тактика эсеров была гибка и адекватна российским событиям. Так, с обнародованием манифеста покушения прекратились, вновь начались после подавления Декабрьского восстания, сошли на нет после созыва Думы и возобновились с ее разгоном. И во-вторых, это был самоубийственный способ напомнить миру о своем существовании, это была сатисфакция обойденных и недополучивших, это был террор против всевозможных высокопревосходительств, индивидуальный террор снизу вверх, довольствовавшийся малой кровью. (При первом покушении на великого князя Сергея Иван Каляев, увидев в карете детей, бомбу не бросил.)

Иное дело – большевики. Эти эффектами не увлекались, подвиги свои предпочитали не афишировать, в благородстве замечены не были и идейными соображениями себя не утруждали. А вот разбоем побаловать были не прочь, пошлыми «эксами» не брезговали, «грабили награбленное» и за ценой не стояли. Летом 1907 г. в центре Тифлиса полусотня лихих джигитов под управлением двух кавказских кунаков – Джугашвили по кличке Коба и Тер-Петросяна по кличке Камо – учинили бойню, взорвав среди гуляющей публики два экипажа с государственной казной. Побоище на Эриванской площади унесло жизней больше, чем 30 терактов Азефа.

В одном их взгляды на теракт совпадали полностью. Это, полагали они, такое мероприятие, когда взрослые дяди посылают на верную смерть юнцов.

Участие в экспроприациях стало одной из самых оберегаемых тайн Кобы, но отнюдь не его подельника: Камо в тифлисских духанах нес что ни попадя о своем и товарища Сталина героическом прошлом, пока ни угодил под колеса одного из десяти грузовиков, разъезжавших тогда по грузинской столице.

За одну октябрьскую ночь большевики попали «из грязи в князи», и, естественно, ничто не изменилось в их нравах, образе мыслей, поведении и отношении к власти. Чтобы сформулировать стоявшую перед партией задачу, Ленину хватило двух слов: «Кто кого?» На этот вопрос ребром ответом был красный террор – «террор вдогонку» (С.Кравченко), в отместку, террор против «бывших», в том числе против бывших соратников и союзников. Через два месяца заработала ЧК. Через шесть лет родился в России СЛОН – Соловецкий лагерь особого назначения – эмбрион будущего ГУЛАГа. В 1924 г. Бурцев писал сидевшему на Лубянке Савинкову: «Большевистские ЧК с их Дзержинскими, с их провокаторами, с их тюрьмами затмили всех раньше бывших Судейкиных и всех Азефов». 

Но все это были цветочки. Ягодки созрели к 1928 г., когда «темная лошадка» с желтыми глазами пришла к финишу первой.

Прозябая на вторых ролях, Коба от остальных вождей особо не отличался. Разве что чрезмерным хамством, излишней жестокостью и вызывающей неинтеллигентностью. После очередной поездки к больному Ленину Сталин доложил на Политбюро, что Ильич попросил у него яду. «Почему я?» – спросил Сталин. «Вы самый жестокий человек в партии », – ответил Ленин (Эмис).

Став всесоюзным паханом, практичный Иосиф Виссарионович взамен троцкистской химеры – мировой «перманентной» революции – развернул на постоянной основе террор против собственного народа. Он затеял строить социализм в отдельно взятой стране, а решить эту задачу, оставив в живых свободного землепашца, было никак невозможно. В 1928 г. на Урале Сталин потребовал сдать за бесценок зерно и в ответ услышал: «А ты спляши!». Генсек сплясал … на костях десяти миллионов крестьян – «цифра, которую сам Сталин назвал Черчиллю» (Эмис). Когда общенациональная катастрофа стала очевидной даже гению всех времен, появилась статья «Головокружение от успехов». Успехи, как водится, он приписал себе, а головокружение от них – аппарату. Сталинский «триумф» обернулся колхозным крепостным правом, разгромом сельского хозяйства и единственным в истории голодом, властью организованным и ею же скрытым от мировой общественности.

Пригрезившаяся Ленину кухарка на поверку оказалась шеф-поваром по «приготовлению острых блюд» (Бухарин), немедленно приступившим к выполнению «своего пятилетнего и даже десятилетнего плана мести» (Троцкий). Ночь «длинных ножей», ночь «святого» Иосифа опустилась на страну, и по одной шестой части суши прошлось-таки «каленое железо» товарища Сталина.

Власть – наркотик и как всякий наркотик нуждается в постоянном увеличении дозы (Эмис). Иосиф Виссарионович ловил кайф в эскалации насилия. В годы Большого Террора он чуть ли не ежедневно отправлял на Лубянку директивы за подписью «Иван Васильевич» (черный юмор ему никогда не изменял), раз за разом убеждался в своей вседозволенности и непогрешимости, и жить ему « становилось лучше », а главное – «веселее». 

«Есть человек – есть проблема, нет человека – нет проблемы», – откровенничал кремлевский аксакал и, по обыкновению, лукавил. Убийство, известное дело, никогда не останавливало Сталина. Недаром Троцкий называл его «сверх-Борджиа». Загадочные и скоропостижные смерти стали зловещей приметой первых лет сталинской диктатуры. Из жизни один за другим уходили его враги. Однако проблемы не исчезали, и, что характерно, оставалось чувство глубокого неудовлетворения. Отменно налаженная система оказалась с дефектом: герои Гражданской войны, верные ленинцы и пламенные революционеры, минуя пыточные застенки, отправлялись на тот свет необесчещенными, нераскаявшимися, не испытавшими мести вождя и не заплатившими ему по всем счетам.

Специфические сталинские проблемы требовали принципиально иного решения, и его с поразительной откровенностью предложил Бухарин в отчаянном письме с Лубянки «другу» Кобе: «Есть нечто великое и смелое в политической идее всеобщей чистки. Это: а) связано с предвоенной ситуацией; б) связано с переходом к демократии. Эта чистка охватывает: 1) виновных; 2) подозреваемых; 3) потенциально подозреваемых. Это дело не могло быть проведено без меня. Кого-то нейтрализуют так, кого-то иначе, а третьих – еще как-нибудь. Гарантией всему этому служит тот факт, что люди неизбежно говорят друг о друге. Таким образом руководство обеспечивает полную гарантию для самих себя». (Д.Брент, Б.Наумов).

Николай Иванович ничего нового не изобрел, а лишь ясно и четко, по пунктам, изложил важнейший ленинский принцип, состоявший в том, что «враги более полезны советской власти, чем друзья» (Бунич). Но ведь и Иосиф Виссарионович был не менее прилежным учеником Владимира Ильича и помнил, как «отче наш», кровожадные подсчеты «кремлевского мечтателя»: «Даже если придется уничтожить 90% населения России, это не страшно, лишь бы 10% дожили до мировой революции». (Бунич). 

Смысл «великого и смелого» мероприятия, таким образом, заключался не в сокращении числа врагов, а в их беспрерывном воспроизведении, не в умиротворении страны, а в создании общества, живущего по законам военного времени, в состоянии постоянного страха. Только в атмосфере поголовной подозрительности и забвении всех нравственных норм нелигитимный режим мог чувствовать себя в безопасности. «Всеобщая чистка» это – эвфемизм Большого Террора, это – на большевистской фене – перманентная экзекуция в одной, отдельно взятой стране.

И конечно, никаких «гарантий» никто «руководству» не давал и давать не собирался по той очевидной причине, что постоянное насилие над любым советским гражданином, за исключением одного, – это и есть «всеобщая чистка», с точки зрения этого одного.

«Коба, зачем тебе нужна моя смерть?», – писал Бухарин в 43-м письме, оставленном, как и все другие, без ответа. Ответа, думается, он и не ждал, трагически сознавая, что дело не в том, нужна Кобе его смерть или нет, а в том, что Кобе больше не нужна его жизнь. Благословение на всеобщую чистку не спасло Бухарина. Сталин в подсказчиках не нуждался. Большой террор уже три года гулял по стране. Вместо внесудебных персональных расправ был запущен смертоносный конвейер открытых судилищ. Регулярно получая инъекцию страха и ненависти, отмобилизованные на случай, «когда их в бой пошлет товарищ Сталин», советские люди и не помышляли об устранении тирана.

Письмо было обнаружено после смерти Сталина в одном из ящиков его письменного стола. Индульгенцию, выданную ему «другом Бухариком», предусмотрительный Коба хранил до конца дней своих. 

Сталин страдал манией преследования, но из этого вовсе не следует, что ему повсюду мерещились измены и угрозы. И дело не в том, что его паранойя носила, так сказать, превентивный характер, а в том прежде всего, что сталинизм без крамолы не состоятелен. И не имело никакого значения, лояльны по отношению к нему бухаринцы, ленинградские партократы, маршалы и врачи или впрямь замышляют какую-нибудь гнусность. Дознания, ложившиеся в основу судебных дел, лишь с большой натяжкой можно назвать следствием. Они начинались не с улик, фактов или версий, а с ультимативных повелений Хозяина и завершались не доказательством вины, а решением конкретных политических задач.

Един во всех лицах – заказчик, вдохновитель, сценарист и режиссер – он подбирал фигурантов, вносил правку в протоколы допросов, редактировал прокурорские филиппики и покаянные речи подсудимых, стращал следователей и понукал палачей.

Все материалы прямиком из КГБ шли к нему на стол, и его совершенно не интересовало, фальсифицированы они, получены под пытками или являются чистосердечными признаниями. Насчет их подлинности он не питал иллюзий, но знал наверняка: придет время, и он сам решит, где правда, а где ложь.

Последовательно, тщательно и терпеливо сплавлял он разнородные элементы в «амальгаму» (Троцкий), связывал звенья воображаемой цепи и ощущал себя демиургом, создающим «реальность», в которой «обвинения и провокации казались нормальными, логическими и сообразными» (Брент, Наумов). И перевернутый, извращенный антимир, существовавший в мозгу генсека, неумолимо становился советской повседневностью.

Затруднений с чужой жизнью и смертью Сталин никогда не испытывал. Проблема заключалась в другом: как с возможно большей пользой найти применение сидящим на нарах и что делать с пока еще оставшимися на воле? Все они должны были внести свою лепту в сотворение кошмара, который он назвал социализмом. 

Для тех, кто спал в своих постелях, соучастие в насилии было святой обязанностью. Эпидемия доносительства захлестнула страну. Стукачество стало «делом чести, делом доблести и геройства». Десять миллионов осведомителей назвал последний сталинский министр безопасности Семен Игнатьев (Брент, Наумов). Доклад Анастаса Микояна, прочитанный им на торжествах по случаю 20-летия ЧК так попросту и назывался: «Каждый гражданин СССР – сотрудник НКВД». 

Из сидельцев ни один не мог уйти на тот свет без покаяния и самооговора. В 1937 г. во все обкомы была отправлена телеграмма, в которой Сталин за своей подписью потребовал от НКВД «применения физического воздействия к заклятым врагам рабочего класса». Если самобичевание подсудимых в качестве непременного ритуала на трех открытых процессах с трудом, но можно объяснить, то как понять документально удостоверенный сталинский приказ выбивать под пытками признания из каждого!? 

Возможно, тиран получал садистское удовольствие, уничтожая своих врагов не только физически, но и морально.

Эдвард Радзинский уверен, что «Сталин, как во всем, торопился» и «решил ускорить процесс уничтожения партии, а для этого требовалось ускорить процесс признания».

«Следователи, – пишет Роберт Конквест, – стремились разрушить саму идею правды, заставить всех и каждого поверить в насаждаемый обман».

Майкл Эмис считает, что «Сталин нуждался в подтверждении своего ирреального мира, наполняя его конкретным содержанием, каким бы диким и нелепым оно не выглядело». 

Наконец, как знать, не собирался ли бывший семинарист, чего доброго, предъявить протоколы допросов на Страшном суде? 

А может быть, все много проще, и любая попытка дать разумное объяснение сталинскому террору обречена на неудачу по той причине, что предполагает присутствие здравого смысла там, где его не было?

Так или иначе, но нельзя не признать, что в отдельно взятом государстве была воплощена в жизнь идеальная форма насилия – террор одного против всех с помощью всех. 


* * *

Слухи о связях Азефа с полицией появились задолго до бурцевских разоблачений. Проницательнее всех оказался профессор из Карлсруэ, который еще в 1893 г. сказал об Азефе: «Ах, этот шпион!» (Николаевский). Евно был находчив, снисходителен и невозмутим, партийные боссы стояли за него горой, но злопыхатели не унимались.

В 1908 г. тайное стало явным. Сотни доносов, дожидавшиеся своего часа в недрах департамента, остались на веки вечные рукотворным памятником великому стукачу.

Однако явление народу «Иуды ХХ века» не пропало втуне. Нашлось немало последователей, для которых его трудовая деятельность по совместительству стала бесценным руководством к действию, образцом для подражания.

Охранка, чуткая к умонастроениям революционных масс, не мешкая приступила к всероссийскому набору в сексоты, объявив, так сказать, «азефовский призыв». Преданный анафеме злодей сгинул где-то в Европе, но дело его здравствовало. В предреволюционное десятилетие социал-демократические партии кишмя кишели осведомителями. «У этой публики, – свидетельствует жандармский генерал А.И.Спиридович, – из десяти человек – девять в свое время были предателями». 

В первую очередь моровое поветрие поразило вечно нищих большевиков. Когда в 1917 г. по распоряжению Александра Керенского открылись архивы охранки, из 12 агентов, обнаруженных в ближайшем окружении Ленина, 11 были названы поименно.

Очередь, стало быть, за 12-м.

Большевики подозревали «Ивановича»-Джугашвили ничуть не меньше, чем эсеры «Ивана»-Азефа. Да и как, скажите на милость, не грешить на молодого человека, который ничему не обучен, нигде не работает, имения, как Ленин, или богатого отца, как Троцкий, не имеет, на партийную кассу в силу своей незначительности рассчитывать не может, а между тем семью содержит, побеги из отдаленных мест совершает, по России и загранице раскатывает? Откуда деньги, Йося?

Посвящение в фискалы состоялось весной 1899 г., когда изгнанный из семинарии Сосо заложил всех членов подпольного кружка. Впоследствии достойный ученик Лойолы объяснил свой донос тем, что только так можно было сделать из них настоящих революционеров!

Официальные биографии Иосифа Виссарионовича более всего напоминают жития святых. Троцкий писал: «После биографии Иисуса Анри Барбюс написал биографию Сталина, которая ценна лишь тем, что показывает Сталина таким, каким он хочет казаться». Состряпанные партийными холуями под редакцией главного читателя, эти акафисты содержат в себе немало загадочного и двусмысленного. Корифеем этого жанра считается Лаврентий Берия, который в опубликованном в 1935 г. жизнеописании Сталина впервые поведал миру о шести арестах, шести ссылках и пяти побегах вождя.

Присмотримся повнимательнее к бериевским подсчетам. 

Первый арест в 1902 г., первая ссылка на три года в Иркутскую губернию. Спустя пять недель после прибытия на место, в январе 1904 г., человек кавказской наружности, с сильным грузинским акцентом, с ксивой на имя русского мужика, в демисезонном пальто, с отмороженными ушами и носом бежит без единой помехи через всю империю прямиком … в Тифлис! 

Чудны дела Твои, Господи!

Вот и Троцкий удивляется возвращению Кобы в город, где по статистике он должен был попасться через полгода. Так то по статистике, а по Берии, в 1904-1908 гг. беглый ссыльный разгуливает на воле, пересекает границы, вояжирует по Европе и принимает участие в большевистских конференциях, находящихся под неусыпным оком охранки. И все эти номера Сталин выкидывает в те четыре года, на которые – помимо всеобщих стачек, эксов, разгрома легендарной авлабарской типографии и «кровавого воскресенья» – приходится, между прочим, и первая русская революция.

Дальнейшее смахивает на театр абсурда.

Второй арест в 1908 г. Джугашвили получает два года ссылки (меньше, чем в первый раз), и не в Сибирь, а в Вологодскую губернию, и, ясное дело, бежит на Кавказ.

В 1909 г. третий арест, и все повторяется, как по нотам: два года, Вологда, Кавказ.

В 1911 г. четвертый арест. И месяца не прошло, как убит Столыпин. Охранка стоит на ушах, а закоренелый рецидивист препровождается в Вологду отсиживать неотсиженное. Верный своим привычкам Джугашвили делает ноги и посреди зимы в шляпе и легком пальтишке бежит погреться в родной Тифлис. 

В 1912 г. пятый арест. Ссылка на четыре года в Нарымский край. Никак конец лафе? Ничуть не бывало! Коба дал деру в пятый раз и без документов трижды за четыре месяца «челночным» методом пересек границу между Петербургом и Краковым.

Ну и как прикажите понимать эту шитую белыми нитками десятилетнюю игру в поддавки?

В 1913 г. шестой арест и шестая ссылка. На этот раз в Туруханский край всерьез и надолго. 

В 1939 г. неутомимый Берия, съевший на сталинских биографиях не одну собаку, на голубом глазу увеличил число арестов до восьми, ссылок – до семи, побегов – до шести. Если возникшие из небытия дополнительные подвиги Кобы не ошибка, не небрежность и не подарок патрону к юбилею, то, по всей вероятности, в середине 30-х годов произошли непредвиденные осложнения, с которыми нельзя было не считаться.

Действительно, по утверждению экс-генерала НКВД А.Орлова, в 1936 г. в руки высшего командования Красной Армии попало досье жандарма С.Виссарионова, документально изобличавшее Сталина в связях с охранкой. В 1937 г. маршалы во главе с Тухачевским были расстреляны. Однако опасаясь, что «папка Виссарионова» пойдет гулять по свету, верный Лаврентий, естественно, с подачи хозяина был вынужден нанести упреждающий удар. По сию пору сталинские биографии изобилуют искусственно созданными противоречиями и недоразумениями.

Вообще же, аресты, приговоры и побеги Кобы, сколько бы их на самом деле ни было, – отдельная песня. Задерживали его, как правило, через несколько дней после трагических и совершенно неожиданных событий: массовых арестов, разгона и расстрела демонстраций, разгрома подпольных организаций, накануне которых он исчезал из поля зрения товарищей по партии. Сталин никогда не представал перед уголовным судом. Сообщники по эксам, тот же Камо, получали каторгу или «вышку», а Джугашвили оставался цел и невредим. Не найдено в архивах ни одного допроса, ни одного объявления Сталина во всероссийский розыск. В полицейских протоколах среди особых примет ни разу не упоминается левая, травмированная рука Кобы.

Побеги в царской России были делом обычным, чем-то вроде национального вида спорта. Но кто бы и как бы ни совершал побегов, «все они вносили в летопись революции свои истории» (И. Дон Левин). Не таков был скромняга Иосиф Виссарионович. Сам он подробностями читателей не баловал, ссылаясь на плохую память, и другим строго-настрого запретил ворошить прошлое. Вот и помалкивают «былинники речистые», а ведь им и в наше время несть числа.

В беседе с писателем Иваном Стаднюком Вячеслав Молотов на вопрос: «Верны ли слухи, что Сталин был агентом царской охранки?» – ответил: «Да, он был внедрен в царскую охранку по заданию большевистской партии». (Ф.Волков). «Господин Нет», как называли Молотова на Западе, своим твердым «да» кладет конец любым сомнениям! Действительно, с какой бы это стати преданнейший Вячеслав Михайлович стал возводить напраслину на своего кумира? 

А вот насчет партийного поручения позвольте усомниться. Если Коба помимо прочих заслуг и достижений еще и подвизался в роли «засланного казачка», то почему не слышны фанфары и тамтамы, отчего помалкивали академики и акыны? Оттого и помалкивали, что ходить по минному полю себе дороже.

Публикация в 50-е годы в США компромата на Сталина (книга Александра Орлова, письмо Александра Еремина и др.) подняла настоящую бурю в кругах русской эмиграции. Гнев, смятение и растерянность ветеранов трех революций по-женски эмоционально выразили две знаменитые вдовы. 

«Сегодня в “Новом русском слове” прочла: “Сталин был агентом царской охранки”, – пишет Наталья Седова бывшей секретарше Троцкого. – У меня закружилась голова. Нет конца ударам! Какое отчаяние за все прошлое, нет, это неправда! Подлая мысль: всё, – но не это. Какой позор. В чистую революцию вошел элемент грязи, и все запачкано.» 

«Если все это окажется верным – есть от чего прийти в отчаяние. Не только экс-охранник, но и вдобавок сумасшедший в течение тридцати лет возглавлял русскую революцию. Ужасно». – Вторит ей Лидия Дан в письме Николаю Валентинову-Вольскому (Ю.Фельштинский).

Вдов понять можно, но нельзя согласиться с теми, кто считал, что 
сенсационные разоблачения снижают обвинительный пафос, низводя монстра до уровня заурядного фискала.

За 20 лет до этих скандальных потрясений Троцкий в книге, стоившей ему жизни, писал по поводу многочисленных обвинений Сталина в предательстве: «Если бы даже Сосо оказался способен на такой шаг, в котором на треть Макиавелли приходится две трети Иуды, совершенно невозможно допустить, чтобы партия потерпела его после этого в своих рядах. Тем не менее совершенно не случайно, что злостная выдумка связана с именем Сталина. Ни о ком другом из старых революционеров не рассказывали подобных вещей». 

Эка невидаль «Иуда на две трети» для партии, которая на своем коротком веку чего только ни вытерпела, с чем только ни смирилась, какой только лжи ни проглотила! Для партии, которая, если верить сталинским процессам, только из Иуд и состояла!

Сталин знал, что делал. На три открытых процесса он вывел цвет партии, ближайших соратников Ленина и, ни мало не заботясь о соблюдении законности, казнил их на глазах у всего цивилизованного мира, невозмутимо продемонстрировав наклонности вурдалака. И он же сделал из своего прошлого страшную тайну и трясся над ней, как Кощей над кончиком иглы. 

Потому что великому человеку простительно большое кровопускание, но не мелкое паскудство. Потому что вождю мирового пролетариата позволительно быть душевнобольным, палачом, упырем, кем угодно, но только не шестеркой на побегушках у жандармов!

Вряд ли из-за 30 сребреников и, уж конечно, не по идейным соображениям Коба подался в стукачи. Сообразить, что самый верный путь к власти в подпольной организации лежит через полицейский околоток, большого труда не составляло, и осведомитель на добровольных началах, взяв в союзники жандармов, избавлялся от соперников, сводил счеты с врагами и выдавал товарищей.

В охранке знали ему цену. В конце концов он зарвался. Каплей, переполнившей чашу терпения, стал донос, который Сталин, интригуя против самого ценного полицейского агента в лагере большевиков Романа Малиновского, через голову своего куратора Виссарионова отправил зам. министра МВД Д.Золотареву. Приговор Золотарева был строг, но справедлив: «Этот агент ради пользы дела должен быть сослан в Сибирь. Он напрашивается на это» (Орлов). Сталина моментально повязали и под белы руки сплавили в Туруханский край. «В ссылку, – пишет Троцкий, – Сталин уезжал со стиснутыми зубами». Прогулкам в Вологду и обратно пришел конец. На берегах Курейки Коба благополучно просидел до Февральской революции, ни разу не попытавшись бежать.

Сталин мнил себя небожителем, а на самом деле был рабски зависим от общественного мнения. Иначе зачем ему понадобилось переписывать историю, фальсифицировать факты и стирать прошлое из памяти целого поколения?

Во многом он преуспел. Свидетели его тайн развеяны в лагерную пыль, чудом сохранившиеся документы вызывают ожесточенные споры, но одно несомненно – Сталину в отличие от Азефа сказочно повезло: не нашлось на Иосифа Виссарионовича своего Владимира Львовича Бурцева!


* * *

Сколько они себя помнили, их преследовал страх.

Евно впитал его с молоком матери. Это было унаследованное от предков смутное чувство навязчивой и необъяснимой тревоги, безотчетной, неуправляемой, ничем не оправданной и никак не связанной с угрозами внешнего мира. Мучительное желание освободиться от этих страхов привело Азефа к отчаянной авантюре, к многолетнему балансированию над пропастью. И все же ожидание неведомой напасти невыносимее очевидной опасности, и поэтому, как считает автор книги «В сетях террора» Анна Гейфман, когда на смену невнятной боязни приходило острое ощущение постоянного риска, Азеф испытывал заметное облегчение.

В противоположность Евно страх маленького Сосо имел вполне конкретную причину. Смятение наступало в ту минуту, когда на пороге появлялся пьяный отец. Унизительный страх быть избитым Сталин
преодолевал единственным способом – бил первым. «Бить» было его любимым словом. Американский психоаналитик Д. Ранкур-Лаферриер цитирует выдержку из сталинской речи на полстранички, в которой слова, производные от этого глагола, повторяются 17 раз. Меньшевик Ираклий Церетели, пародируя сталинский акцент, острил, что в устах Кобы известная фраза «бытие определяет сознание» звучит как «битие …»

Не счесть людей, которых лупили в детстве. Если бы преступления были обязательным следствием младенческих страхов, мир состоял бы сплошь из злодеев. Азеф и Сталин жили со своими страхами всю жизнь, и чем настойчивей они пытались от них избавиться, тем навязчивей становилась эта зависимость, толкавшая их от вероломства к вероломству, от убийства к убийству.

Азеф, мечтавший о жизни барина – богача, игрока, покровителя певичек, оказался в водовороте полицейско-эсеровского противоборства и кончил свои дни изгоем.

Целью Сталина была абсолютная власть, потому что власть, ограниченная чем-либо, не спасала от бесчисленных врагов, которых плодило его параноидальное сознание. Он жил, оставляя вокруг себя выжженное пространство, и незадолго до смерти пожаловался своему охраннику: «Чаю попить не с кем».

Конспираторы, каких поискать, они проверялись на каждом шагу, никогда не садились спиной к двери и не оставляли следов. Азеф ничего, кроме доносов и писем, не подписывал, ни разу, за единственным исключением, публично не выступал и из тридцати подготовленных им терактов ни на одном не присутствовал. Сталин непосредственного участия ни в одной экспроприации не принял. В канун Октябрьского восстания так и не появился в Смольном. Умудрился не поставить своей подписи под пактом с Германией. Расстрельные списки визировал последним, как бы под давлением подельников.

И все же нельзя не признать, оба они были не робкого десятка. Не мог Азеф, на каждом шагу празднуя труса, 16 лет ходить по лезвию ножа. Тем более Сталин, который видел смысл существования в непрекращающейся «битве с действительностью» (Эмис).

Однако постоянное испытание страхом до добра не доводит, и им не понаслышке были знакомы парализующие приступы малодушия, вызванные предчувствием реальных и мнимых угроз. Они – не герои, презирающие собственную смерть. Они – убийцы, презирающие чужую жизнь.

Если можно «представить жизнь Азефа как частный случай исторической роли страха» (Гейфман), то тем более это верно в отношении Сталина. Как правило, паранойя настигала Сталина в те минуты, когда ему казалось, что его богоданная судьба зависит от игры случая, стихийного бедствия или чужой воли. (Когда во время перелета в Тегеран на конференцию самолет попадал в воздушную яму, Сталин сидел ни жив ни мертв, судорожно вцепившись в подлокотники. Это был его первый и последний полет.) Мания преследования дошла до крайности в последние месяцы его жизни, когда он фактически подписал себе смертный приговор, сменив всю охрану, санкционировав арест непогрешимого Александра Поскребышева, верного пса Николая Власика и всех лечащих врачей.

Азефу, который мог впасть в истерическое состояние от одной лишь мысли о надвигающемся безденежье, далеко до патологии Иосифа Виссарионовича.

Впрочем, Сталин представляет собой редчайший клинический случай. Непроницаемый, невозмутимый, застегнутый на все пуговицы иезуит, подверженный припадкам слепой ярости; параноик, с бухгалтерской точностью просчитывающий многофигурные, психологически точно выстроенные интриги; безумец, который временами обнаруживал удивительную логическую убедительность, последовательность, благоразумие и прекрасное знание человеческих пороков; осмотрительный политик, уничтоживший на пороге войны командный состав своей армии; хладнокровный палач, панически боявшийся собственной смерти.

Иными словами, любая судебно-психиатрическая экспертиза имеет все основания признать Сталина вменяемым, но этим никак не отменяется диагноз В.М.Бехтерева, нашедшего у него в 1927 г. паранойю. Выдающийся психиатр оказался прав, и вечером того же дня был убит.


* * *

В попытке разгадать «самую глубокую тайну сталинской души» историк Б. Илизаров предположил, что «это тайна безграничной внутренней свободы, которой он почти достиг, став беспрецедентно неограниченным властителем. Это свобода от любых последствий своих поступков, чем бы они ни порождались – его разумом (человеческим) или его чувством (божественным). Поэтому незачем и не на кого оглядываться: ни на Бога, ни на человечество. Абсолютно свободен! От добра и зла, от чувства вины за то и другое. Все, что он делал, вся его жизнь была посвящена достижению, а затем и удержанию абсолютной личной свободы».

Азефу подобные идеи даже в голову не могли прийти, но «абсолютную личную свободу» он, как и Сталин, «почти» приобрел, легко избавившись от «любых последствий своих поступков», от чувства вины, раскаяния и сострадания. И можете быть уверены, представления Азефа о том, что такое безграничная внутренняя свобода и на что ее можно употребить, по сути, ничем не отличались от сталинских!

Различались их цели, намерения, стремления, но если один готов продать душу дьяволу за абсолютную власть, то почему бы другому не позволить себе это за пятьдесят рублей в месяц?! И так ли обязательно читать Ницше, чтобы вообразить себя сверхчеловеком?!

Зло сознательно никто не выбирает. Не выбирали и эти двое. Они просто не делали различия между добром и злом, а только между тем, что полезно, благоприятно, целесообразно для них, а что – нет, потому как единственными существами, по-настоящему интересовавшими их, были они сами.

Они умертвили в себе Бога и человека, но абсолютную свободу так и не обрели, и Сталин лихорадочно переписывал историю, а Азеф, рискуя стать посмешищем, пытался отмыть свое безнадежно скомпрометированное имя. 


* * *

Знакомы они не были.

Среди четырех сотен выданных Азефом социалистов Кобы нет. Сталин его не интересовал. Как, впрочем, и Ленин с Троцким, упомянутые в его донесениях по разу. Азеф лишнего себе не позволял. Сребреники причитались ему за эсеров. Если бы его заботам были поручены большевики, будьте уверены, охранка получала бы исчерпывающую информацию об экспроприациях. 

Сталин не мог не знать Азефа. Но если до 1909 г. его осведомленность об одном из самых загадочных руководителей ПСР находилась на уровне слухов, то после разоблачения оскандалившийся двойной агент стал известен всему миру. Надо думать, Коба извлек немало полезного для себя как из долголетнего непорочного служения Азефа «двум господам», так и из горького опыта опозоренного сексота.

Спустя годы Иосиф Виссарионович потревожил прах Евно Фишелевича (Р.Бракман. «Секретная папка Иосифа Сталина»).

В начале 30-х прошел суд над Промпартией. Главный обвиняемый профессор Леонид Рамзин дал признательные показания в том, что встречался с британским разведчиком Лоуренсом Аравийским, выполнял поручения миллионера Павла Рябушинского, обсуждал с президентом Раймоном Пуанкаре планы нападения на СССР. Лоуренс в указанное время в Лондоне отсутствовал, Рябушинский давно умер, Пуанкаре выступил с официальным опровержением, а Рамзин схлопотал 10 лет и создал в Гулаге одну из первых шарашек.

Немного погодя состоялся процесс по делу о «меньшевистском бюро». На этот раз карающий меч революции опустился на голову историка Николая Суханова – автора известных «Записок о революции», в которых будущий гениальный вождь был неосмотрительно назван «серым пятном».

Примерно в это же время некто И.В.Алексеев опубликовал книгу, состоявшую в основном из материалов полицейского досье на агента Анну Серебрякову, завербованную самим Зубатовым в далеком 1894 г. Серебряковой уже несколько лет как не было в живых. В 1925 г. ослепшая старуха была осуждена на семь лет и вскоре умерла в тюрьме.

И.В.Алексеев не только издал книгу, но и написал предисловие и одну из глав. В предисловии он связал «одними и теми же классовыми нитями» деревенского кулака с «подготовлявшими интервенцию» профессором Рамзиным и историком Сухановым, протянул эти нити «глубоко в историю, соединяя настоящее с прошедшим » и нашел там «праотца современного вредителя – провокатора царской охранки».

В характерной манере, напоминающей катехизис, И.В. продолжает: «Надо ли тревожить эти архивные кости, надо ли вводить современного читателя в сферу мрачных и подлых дел царизма? Нам кажется, что надо. Провокатор, говорим мы, родственно близок кулаку и вредителю. Рамзин пользовался доверием пролетариата, как Азеф – доверием своей партии. Азеф служил охранке, Рамзин – международной буржуазии. Рамзин тот же провокатор, что и Азеф». 

В книге о стукачке Серебряковой Азеф, допустим, более или менее к месту, но как понять появление на ее страницах деревенского кулака, «связанного классовыми нитями» с двумя интеллигентами, никогда не державшими в руках обреза? Как объяснить разношерстную компанию, состоящую из профессора, который «пользовался доверием пролетариата», историка, о котором пролетариат наверняка не имел никакого понятия, и кулака, к которому все тот же пролетариат не питал ничего, кроме классовой ненависти?

Забыв, что пишет о рядовой доносчице, таинственный Алексеев И.В. ничтоже сумняшеся заявляет: «История провокатора Серебряковой несомненно поучительна. Ее история – это история революционного движения в разрезе жизни одного незаурядного человека». 

Никакого Алексеева И.В. в природе не существовало. В 30-е годы назвать провокатора «незаурядной личностью» мог отважиться только один человек в Советском Союзе. И, как не трудно догадаться, имел он в виду не ординарную Серебрякову и не уникального Азефа, а себя самого – гениального Сталина И.В., который воспринимал революционное движение «в разрезе» собственной жизни – и никак иначе! 

Отдельную главу Сталин посвятил психологическому портрету агента. Он наделил его чертами характера и талантами, совершенно бесполезными для кулака, ученого или литератора, но в высшей степени необходимыми «профессионалам» типа Азефа, Серебряковой и – страшно вымолвить! – самого автора.

«Безупречная выдержка», «огромная сила воли», «постоянная раздвоенность сознания», «чувство превосходства» по отношению к своему шефу, «гордость от обладания тайной», наконец, редкостное умение подставлять других вместо себя, валить на них свои грехи и поражения, создавать «ложные мишени» – всеми этими дарованиями, заметьте, автор по-царски одарил стукача и двурушника!

Сталин просто так ничего не делал. Зачем же ему понадобилось ворошить прошлое? С какой целью в лихую годину «великого перелома» в погибающей от голода стране он нашел время для издания странной брошюры, в которой с пафосом и страстью, с нюансами, делающими честь проницательности автора, с глубоким знанием предмета и обезоруживающей откровенностью выставил на всеобщее обозрение … автопортрет?!

«Ложная мишень», по Сталину, равно как и известная в психоанализе «проекция», «перенос», «отождествление», – есть защитный механизм, позволяющий перенести, спроецировать собственные страхи и агрессию, пороки и преступления на других людей, а их достоинства, успехи и благородные поступки присвоить, предъявить как свои. «Окружающие люди становились своего рода свалкой для собственных недостатков Сталина», – пишет Д.Ронкур-Лаферриер.

Патология Сталина – не исключение, не редкость. Все мы похожи друг на друга, все мы в той или иной степени анормальны. Однако Коба – готовый клиент психотерапевтического кабинета – от здоровых людей отличался тем, что в проекциях и отождествлениях себя не узнавал, он словно растворялся в них. Отстраняясь от реальности, погружаясь в иллюзорный мир, спасаясь от преследующих воспоминаний «бегством в болезнь» (Д.Ронкур-Лаферриер), он всецело верил в выстроенные им ложные мишени, и они начинали жить в его подкорке самостоятельной, отдельной жизнью. Этим, пожалуй, можно объяснить шокирующую легкость, с какой он саморазоблачился в книге о Серебряковой. «Все факты и воспоминания, которые Сталину приходилось подавлять в себе, потому что им не было места в “гениальном” Сталине, в его воображении могли быть перенесены на образ врага и таким образом в его сознании проецировались на реальных людей в его окружении, которых он называл врагами» (Р.Такер).

Ну уж с этим у генсека проблем не было. Все, кто имел несчастье попасть в поле его зрения, рано или поздно становились заложниками его мстительной памяти, паранойи и садистских наклонностей. Одни до поры, до времени не догадывались об этом, другие надеялись, что пронесет, но каждый из них, всяк в свою очередь, садился на скамью для подсудимых личным врагом т. Сталина, а вставал с нее врагом народа. 

А потому нет ничего невероятного в том, что больная фантазия Сталина собрала под одной обложкой трех супостатов, подставив их в качестве ложной мишени. Выбор был совершенно произволен и, видимо, объяснялся тем, что абстрактный безымянный кулак и главные фигуранты двух недавних процессов Рамзин и Суханов были у всех на слуху. Для вящей убедительности автор «братскими узами» связал троицу с их «праотцем» Азефом. «Провокатор, – говорим мы, – родственно близок кулаку и вредителю», – писал «Алексеев». 

Так окольным путем, через подмены и промежуточные звенья, воображение перенесло все, от чего Сталину хотелось избавиться, на истинную мишень, родственную душу, аlter ego, брата-близнеца Азефа.

Но отождествление себя с ославленным на весь мир «Иудой ХХ века» непозволительно вождю мирового пролетариата. Сработал еще один защитный механизм, и непристойный Азеф был вытеснен, подменен менее одиозной Серебряковой. «Если верно, что “душа человеческая – потемки”, то мрачной ночью (курсив мой. – Е.Э.) является “душа” всякого провокатора и трижды мрачна она у Серебряковой», – подводит итог Сталин-Алексеев.

Господи, да чем же старушка не угодила Хозяину? Чем рядовая осведомительница, которая никого не провоцировала, не организовывала ни терактов, как Азеф, ни экспроприаций, как Коба, чем она отличалась от любого из бесчисленных стукачей? 

Лет за двадцать до сталинской книжки великий поэт по этому же поводу выразился так: «Ночь мрачная, как Азеф». (курсив мой. – Е.Э.). Метафора Блока слишком неожиданна, неповторима и знаменита, чтобы быть случайным совпадением. 


* * *

В конце 1899 г. в Первопрестольной объявился никому не известный, ничем не примечательный, если не считать неповторимой внешности, эсер по кличке «француз». Прибыл он из-за границы, свалился, как снег на голову, и был принят московскими конспираторами с предельной осторожностью.

Не прошло и двух лет, как Азеф в качестве личного представителя знаменитого Павла Аргунова стал одним из отцов-основателей ПСР. В дальнейшем последовательно возглавил БО, был избран членом заграничного комитета, немного погодя – членом ЦК. В 1905 г. бежавшего из ссылки Павла Аргунова Азеф встретил словами, которые бывший его патрон и благодетель запомнил навсегда: «Было время, я был под вашим начальством, а теперь я вам начальство». 

Спустя несколько лет сказочную карьеру эсера Азефа повторил большевик Джугашвили. На третьем году ссылки в Туруханском крае, когда до Февральской революции оставалось всего ничего, Коба сутками напролет лежал, отвернувшись к стене, благоухал нестиранными носками и ненавидел весь мир. Он был никому не нужен, всеми предан, забыт настолько, что Ленин, как ни пытался, не мог вспомнить его фамилию.

На следующий день после Октябрьского переворота Сталин вошел в первое советское правительство. Через пять лет стал генсеком, еще через пять – поквитался с основными соперниками, а в скором времени и с остальными верными ленинцами, запамятовшими о нем в годы туруханского «лежания».

Казалось бы, несуразный, неизвестно откуда взявшийся Азеф и неказистый, не хватавший звезд с неба Сталин на роль партийных лидеров никак не тянули. Товарищи они были необразованные, не шибко грамотные, бесцветные, закомплексованные, красотой не блистали и статью не выделялись. Опять же – инородцы. Словом, по всем статьям люди они были непубличные, т.е. такие, для которых на Западе путь в большую политику исключен по определению.

На их счастье они родились в стране, где со времен царя Гороха превыше всего почиталось кулачное право, где до 1906 г. Дума как некий властный орган могла всколыхнуть в русских душах лишь смутные воспоминания о боярах, где в 1918 г. всенародно избранное Учредительное собрание просуществовало менее суток.

Непрезентабельность, косноязычие и сильный акцент наших героев обедни не портили: чтобы найти общий язык с боевиками и аппаратчиками, совсем не обязательно витийствовать с трибуны или залезать на броневик. 

Их поведение, манеры, сама внешность были откровенно неинтеллигентны, но у профессиональных революционеров – разрушителей и отщепенцев, в жизни которых ссылки чередовались с подпольем, их неотесанность, хамство и вульгарность вряд ли могли вызвать решительный протест. Своими они, конечно, не были, но не были и чужими. Они были другими, непонятными, непредсказуемыми. Ленин сказал Марии Ильиничне о Сталине, что он «ни капельки не интеллигент», однако это не помешало ему ввести Сталина в правительство и рекомендовать в генсеки.

По мере возвышения они менялись буквально на глазах. Скромность уступила место спесивости, смиренность – высокомерию, услужливость – грубости, снисходительность превратилась в нетерпимость, а притворное добродушие в безжалостность.

В одном они остались неизменны: они страсть как любили учить. Письма Азефа пестрят нотациями и сентенциями, которыми он одаривал старцев и отроков, стреляных эсеровских вождей и видавших виды жандармских офицеров. При удачном (для человечества!) стечении обстоятельств Сталин по окончании семинарии мог стать школьным учителем или священником. Не став ни тем, ни другим, он, тем не менее, всю жизнь с упоением поучал, наставлял, пережевывал банальнейшие истины, наклонившись к аудитории всем телом и подняв вверх указательный палец. Судя по всему, Иосиф Виссарионович совершенно искренне полагал, что знаменитый ленинский наказ нуждается в уточнении: советская молодежь, конечно, обязана «учиться, учиться и еще раз учиться», но только у товарища Сталина, Сталина и еще раз Сталина. По уверению Троцкого, уже в 30-е годы телеграммы на имя Сталина принимались лишь в том случае, если адресат именовался не иначе, как «Отец народов» или «Великий учитель». В его «Краткой биографии», к которой Сталин, несомненно, приложил всю пятерню, всерьез утверждается, что в Батуми 23-летнего Кобу называли «учителем рабочих». 

«Сталин вошел в ЦК через заднюю дверь», – писал Троцкий о его кооптации в члены ЦК Лениным вопреки мнению большинства. 
Подобный путь – с черного хода, «под прикрытием» охранки – с неменьшим успехом и в более короткий срок прошел и Азеф. 

Только в партиях «нового типа», исповедующих «демократический централизм», а по существу, в партиях авторитарно-бюрократических, склонных к фетишизации своих вождей, и только в особых исторических условиях могли сделать фантастическую карьеру личности типа Азефа и Сталина. 

Оказавшись среди людей незаурядных и искушенных, они и не думали подстраиваться, приноравливаться, подъелдыкивать, прикидываться идейными и принципиальными. Они вообще не желали меняться, словно приручали окружающих к своей особости, и в открытую, на законных основаниях, по праву сильного носили свои «неприглядные образины» (Л.Троцкий). 

В их характерах не было ни одной привлекательной черты. Их внешность и повадки вызывали чувство смятения и страха. Слухи о связях с полицией преследовали их по пятам. Но в кровавых делах они были незаменимы, и все сходило им с рук. 

Азеф оптом и в розницу торговал своими товарищами, но партийные заправилы любой компромат на него отметали с порога, говорили о нем с придыханием, смотрели на него влюбленными глазами, относились к нему с исключительной чуткостью и предупредительностью. На «суд чести» он по решению ЦК мог не являться, дабы не травмировать свою ранимую душу. Не повстречайся на его пути Бурцев, он так и прожил бы жизнь в окружении трепетных обожателей. Со Сталиным Бурцев разминулся, и «мелкий провинциальный политик», как называл его Бухарин, стал величайшим диктатором.

Так, может быть, дело в том, что два малосимпатичных и сомнительных субъекта оказались в нужном месте очень кстати и очень вовремя? Может быть, никто просто не хотел замечать их промахов и ошибок, прислушиваться к порочащим слухам и прямым обвинениям, никто не хотел видеть их вопиющего несоответствия и не обращал внимания на пропасть, отделявшую их от всех остальных? Может быть, дело в той атмосфере, которая сложилась вокруг них, в коллективном самовнушении, возникшем на поклонении молоху террора и единовластия? Однако, скорее всего, причина все же в том, что партии «нового типа» были органически порочны и, по Троцкому, «будущий сталинизм был уже заложен в большевистском централизме». 

Самое убедительное объяснение феномена Азефа предложил Троцкий: «Ясно, что не в дьявольской ловкости крылась тайна азефского успеха и уж никак не в его обаянии. Тайна азефщины – вне самого Азефа, в том коллективном гипнозе, который не Азефом был создан, а террором как системой».

Эпидемия террора, поразившая эсеровских вождей, не могла ни привести к появлению надпартийной БО во главе с «тигром революции» Григорием Гершуни – молодым человеком мефистофельского типа, в свое время восхищавшим Зубатова.

После ареста Гершуни Азеф вместе с должностью унаследовал и окружавший его ореол, но в отличие от учителя оказался меж двух огней. Мнимые враги содержали его, мнимые соратники превозносили до небес, а он, не доверяя одним и боясь мести других, «должен был убивать и выдавать, убивать и выдавать, напрягая все силы для соблюдения наименее опасной пропорции выданных и убитых им людей» ( Алданов ). Обольщение Азефом длилось несколько лет и приняло характер общепартийного умопомрачения. После разоблачения идола, опамятовшись, ЦК пытался повесить на него всех собак, но отмыть позорное пятно с репутации популярнейшей партии не удалось. Азеф стал проклятием эсеров, их оглушительным поражением. Они так и не смогли отделаться от этого окаянного имени.

Все, что Троцкий писал об Азефе и ПСР в 1911 г., он мог почти дословно повторить о Сталине и ВКП (б) в 1922-м. Все совпадает: и «отталкивающая внешность», и хамские манеры, и мстительный, злобный нрав, и прозвища, которыми он их наградил («совершеннейшее бревно» одного и «гениальная посредственность» другого), а главное, тот нравственный климат в партиях «нового типа», та питательная среда, в которой взращивались двуногие существа, воплощавшие «хорошо организованное насилие». 

Однако когда Ленин вопреки воле большинства посадил Сталина в кресло генсека и тот на глазах у всех стал целеустремленно менять партаппарат, чтó помешало Троцкому воспринять этот многозначительный факт как большевистский ремейк эсеровского триллера, как второе издание сатанинского трагифарса? Что помешало ему разглядеть в собственной партии те фигуральные «зубчатые колеса» (Троцкий), которые когда-то подняли Азефа «на высоту ужаса и позора»? Да все та же слепая преданность партии, фанатичная вера в ее безупречность, в чистоту ее рядов, в святость ее идеалов, в присвоенное ею право на убийство и отпущение смертных грехов. Все то, что заставило вождя эсеров В.Чернова, бегло перелиставшего обвинения Лопухина, заявить Бурцеву: «Азеф и партия – одно и то же». 

Ленин, поразительно чуткий к малейшим посягательствам на личную власть, оказался единственным, кто разглядел зловещую угрозу, исходящую от Сталина. Страдая от сильных мигреней, он небольшими порциями четыре дня подряд диктовал «письмо к съезду». Это знаменитое письмо, названное впоследствии «политическим завещанием», строго говоря, таковым не является хотя бы потому, что в нем нет и намека на возможного преемника. Характеристики первых лиц государства сопровождаются в основном перечислением их прошлых ошибок и неизжитых недостатков. Хотел того Ленин или нет, но создается впечатление, что выбрать лучшего из них возможно лишь способом от противного: не по уникальности их достоинств, а по незначительности их изъянов и прегрешений.

И все же не ради скандальной сенсации взялся за перо великий властолюбец. Через несколько дней Ленин дополняет обращение к съезду единственной конкретной рекомендацией. У каждого свой скелет в шкафу, но оргвыводы предлагается сделать только в отношении одного. И имеет в виду Ленин не Троцкого с его «небольшевизмом», не Зиновьева и Каменева с их «октябрьским эпизодом», не Бухарина с его «не вполне марксистскими теоретическими воззрениями», не Пятакова с его «увлечением администраторством», а Сталина с его всего лишь грубостью, бестактностью и наплевательским отношением к товарищам. Именно его, «чудесного грузина», Ленин считает крайне необходимым «переместить» с должности генсека. 

Среди большевиков изредка попадались наивные люди, но вряд ли Ленин принимал их в расчет. Причина, заставившая его обратиться к съезду, заключалась, естественно, не в несносном характере товарища Сталина, а в ужасной реальности, открывшейся полуживому Ленину: «Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть». 

Письмо не помогло. На первом же после смерти Ильича пленуме ненавидевшие друг друга вожди дружно проголосовали за Кобу как за … «меньшее зло».

С той неизбежностью, с какой в ПСР возник культ Азефа, в ВКП (б) был обожествлен Сталин. Серийные убийцы «просто взяли то, что им давала система» (Троцкий). Оба были востребованы своими партиями, оба были вознесены ими на самый верх, и оба с разной долей ответственности и степенью участия стали их могильщиками. 

Ошибка Ленина оказалась роковой, но не потому, что ее совершил Ленин, а потому, что ее некому было исправить. Кремлевский упырь, никому не прощавший ни чужих побед, ни своих поражений, в дни Большого Террора уничтожил, за малым исключением, всех ленинцев. После войны пришла очередь сталинцев. Ненависть Иосифа Виссарионовича не знала срока давности. К слову сказать, нацистское партийное руководство почти полностью дожило до Нюрнбергского процесса. 

В конечном счете, апофеоз Сталина обернулся деградацией партии и страны. «Ордена меченосцев», о котором мечтал «организатор и вдохновитель всех наших побед», не получилось, а получилось 20-миллионное мафиозное содружество карьеристов. Страна, представлявшая собой гигантский концлагерь, была не в силах противостоять тотальному террору и лишь самоубийственно пыталась приспособиться к образу жизни людоеда.


* * *

Спору нет, несопоставимы их деяния и свершения, роль и место в истории, границы вседозволенности и уровень всевластия, несоизмерим калибр личности, степень поклонения, магия имени и масштаб душегубства. Азеф, конечно, Сталину в подметки не годится. Оборотень, сдавший несколько сотен своих знакомых и взорвавший несколько десятков царских чиновников, и – державный маньяк, истребивший миллионы соотечественников и депортировавший целые народы. Мастак на все руки и фискал на все времена, и – фальсификатор всех времен и фараон всех народов.

Сам факт сближения двух отечественных вурдалаков, упоминание их имен через запятую одни воспримут как святотатство, другие – как надуманное уподобление несравнимого. Азеф не снискал ничего, кроме брезгливого любопытства потомков. Незабвенный Иосиф Виссарионович, как это ни прискорбно, продолжает оставаться властителем больных умов и душ, имея единственного конкурента в лице Адольфа Алоизовича.

Последние десять лет Азеф прожил как частное лицо. Чудом избежав мести эсеров, он ударился в бега, шарахался от каждого русского слова и жил по поддельным документам. Два года просидел в тюрьме. Выйдя на свободу, заболел острым воспалением почек. В апреле 1918 г. в возрасте 49 лет умер на больничной койке и от греха подальше был похоронен в безымянной могиле под номером 446. 

Последние десять лет сталинской жизни были сплошным торжеством. Его 70-летие отмечалось всем «прогрессивным человечеством». Казалось, этот «праздник» всегда будет с нами.

За две недели до начала процесса, который должен был войти в историю как «дело врачей», охрана обнаружила Сталина на полу в луже мочи в бессознательном состоянии. Он умирал пять дней, и весь мир напряженно вслушивался в «дыхание Чейн-Стокса». В окружении детей, врачей и соратников, парализованный, облепленный пиявками, возможно, отравленный, идол до последнего вздоха остался верен себе: со смертного одра погрозил пальцем враз струхнувшим членам Политбюро; лежа в гробу, «продолжал заниматься тем единственным делом, в котором действительно знал толк: уничтожать советских людей» (Эмис), и напоследок, потеснив Ленина, улегся в Мавзолее.

В аду у каждого из них свой круг знакомств, своя компания, и невозможно даже в порядке бреда представить себе старушек, бегающих по улицам с портретами Евно Фишелевича.

И все же не сочтите за труд еще раз прочитать эпиграфы. 

По сути, наши герои отличаются друг от друга разве что только тем, что один был весьма удачлив в начале пути от человека к удаву, а другой триумфально завершил это превращение. 

Начало

*ЧАСТЬ 1 - Азеф